На Невском проспекте, в доме № 106, осенью 1908 года открылся знаменитый на всю страну Психоневрологический институт. У его истоков стоял Владимир Михайлович Бехтерев, здесь он работал, преподавал и принимал многочисленных пациентов, приезжавших к нему со всей России. Плата за визит была 100 рублей, но поток желающих лечиться у великого невропатолога не ослабевал. Иногда приём длился до двух часов ночи, и Бехтерев принимал больных совершенно уставший и вымотанный. Однажды во время осмотра, приложив стетоскоп к сердцу больного, он, забывшись, произнёс: "У телефона академик Бехтерев, кто говорит? "
"Приключения Буратино", 1975.
Исполнитель роли Буратино был найден режиссером в подземном переходе Минска. Дима с бабушкой возвращался с музыкальных занятий. Сам Иосифов, сыгравший деревянного мальчишку, сниматься не очень-то и хотел.
Сложный грим Буратино требовал усидчивости, чтобы приклеить фирменный нос, гримеру требовалось 1,5 часа. Также Диме сбрили волосы и брови, а вместо них наклеивали бутафорские.
Дублеров у юных актеров не было, все трюки, включая опасные, они выполняли сами.
Отдельная история приключилась при съемках сцены, когда лиса и кот за ноги подвешивают Буратино к дереву. Мама Димы категорически не желала, чтобы сын болтался вниз головой: «Нужен дублер!» Режиссер наплёл ей что-то про куклу, которую можно вешать вместо мальчика, а сам прошептал Диме, чтобы он отправил маму куда-нибудь. В конце концов ее обвели вокруг пальца. Нечаев позже вспоминал: «Я подозвал Димку и говорю: «Нужно что-то делать!» Он: «Понял!» — и начинает ныть: «Есть хочу, не могу! Живот болит!» Пока мама ездила в магазин, мы подвесили Буратино)
Пока мама ездила в магазин, мы подвесили Буратино)
Вот что рассказывает профессор Александр Сухарев, биограф маршала Фёдора Толбухина, про его первую встречу со Сталиным:
"Когда Толбухин, как кандидат на выдвижение, вместе с маршалом Шапошниковым переступил порог сталинского кабинета, то заметил, как вождь, не поднимая глаз на вошедших, внимательно вчитывался в бумаги. То было личное дело бывшего штабс-капитана Толбухина. Сталин встал из-за стола, сухо поприветствовал посетителей и, глядя в упор на Толбухина, изрёк:
- Как же получается, товарищ Толбухин, служите вы, служите царю-батюшке, получаете от него два ордена - святой Анны и святого Станислава... Правильно говорю?
- Так точно, товарищ Сталин.
- К тому же женитесь на графине... Так?
- Да.
- А орден Красного Знамени когда и за что получили?
- В Гражданскую войну за бои с белополяками.
- Выходит, служили и царю-батюшке, и советской власти?
- Я, товарищ Сталин, служил только России.
– Вы свободны.
На этом аудиенция закончилась, Толбухин вышел. Вышедший вскоре после него маршал Шапошников пожал Толбухину руку и сообщил: "Товарищ Сталин не только согласился с вашим выдвижением, но и высказал намерение представить вас к награде".
Несколько лет тому назад чиновники и общественные деятели предложили назвать аэропорты страны в честь выдающихся людей и объявили конкурс, чтобы мы эти имена сами и выбрали. Затея понятная: и как там, у них, и демократично, и народ занят - обсуждает.
Петербуржцы сразу вспомнили про основателя нашего города. Это раньше всё
Следующей кандидатурой на звание человек-аэропорт стал Достоевский. И тут то ли талант Фёдора Михайловича так вдохновляющее на петербуржцев подействовал, то ли обида на Воронеж, но полёт их фантазии было уже не остановить. Появилась идея назвать зону таможенного контроля "Преступление и наказание", зал ожидания - "Бедные люди", зону предполётного досмотра - "Униженные и оскорблённые". К делу подключились филологи: ресторан "Камчатка" решили переименовать в "Господин Прохарчин", медпункт назвать "Слабое сердце", пеленальные комнаты - "Ползунков", а парковку - "Скверный анекдот". А когда начались дебаты, с чем или с кем сопоставить великий роман "Идиот", местные чиновники призадумались. А нужна ли эта "достоевщина", когда есть самодостаточное историческое название - "Пулково"? Тем более, что по международной классификации наша главная воздушная гавань по-прежнему называется LED, то есть Ленинград. И морок исчез...
Однажды Плевако участвовал в защите старушки, вина которой состояла в краже жестяного чайника стоимостью 50 копеек.
Прокурор, зная, кто будет выступать адвокатом, решил заранее парализовать влияние речи защитника, и сам высказал все, что можно было сказать в пользу подсудимой: бедная старушка, нужда горькая, кража незначительная, подсудимая вызывает не негодование, а только жалость. Но собственность священна, и, если позволить людям посягать на нее, страна погибнет.
Выслушав прокурора, поднялся Плевако и сказал: "Много бед и испытаний пришлось перетерпеть России за ее более чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки.
Двенадцать языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь... старушка украла чайник ценою в пятьдесят копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно". Естественно, старушка была оправдана.
Естественно, старушка была оправдана.
Эту историю рассказывают многие, и в ней звучат разные фамилии. Режиссер Леонид Трауберг рассказывал так: Алексей Денисович Дикий однажды обиделся на Никиту Богословского, который накануне его разыграл. У Богословского вообще было много жертв розыгрыша, которые мечтали ему отомстить при удобном случае, а удалось это только Алексею Дикому. Придумал он вот что. Однажды хорошенько напоил композитора, а когда тот мирно уснул, его погрузили в легковую машину, отвезли в аэропорт и отправили в Новосибирск. Следом в Новосибирское отделение Союза композиторов дали срочную телеграмму за подписью известного чиновника МВД о том, что в городе может появиться аферист, который, пользуясь феноменальным внешним сходством с известным советским композитором Никитой Богословским, ходит по учреждениям, и выпрашивает от его имени крупные суммы денег, якобы на билет на самолет...
Проснувшись во время долгого перелета, Богословский понял, что над ним жестоко подшутили. Он, конечно, попытался мобилизовать свое чувство юмора, и, немного успокоившись, сразу после посадки самолета отправился в местный Союз композиторов. Он зашел в кабинет председателя Союза, и не успел назвать себя, как тот ухмыльнулся и нажал кнопку на столе. Тут же появился наряд милиции, на ошеломленного Богословского надели наручники и увезли в отделение милиции, где композитор просидел целые сутки, пока все не разъяснилось.
На съёмочной площадке фильма "Хищник" собралась группа здоровенных, полных тестостерона актёров боевиков в самом расцвете сил и лет. Несмотря на то, что главной звездой бесспорно был Арнольд Шварценеггер, исполнители второстепенных ролей не собирались уступать свой статус "альфа-самца". Актеры громко разговаривали, вызывающе себя вели и всячески пытались показать свою силу в спортзале, который был установлен на съёмочной площадке по требованию Арнольда.
Особенно ревностно по отношению к Шварцу вёл себя Джесси Вентура - известный профессиональный рестлер (популярные в США подставные бои с большим количеством акробатических трюков). Однажды костюмерша, по секрету, поведала Вентуре, что объем его бицепса превосходит шварценеггерский почти на 3 сантиметра. Окрылённый Вентура поспорил с Арнольдом на бутылку дорогого алкоголя и... проиграл, выяснив, что бицепс "Австрийского дуба" больше чуть ли не на 8 сантиметров. Оказалось, Арни подговорил костюмершу сообщить Вентуре ложную информацию, зная, что тот обязательно попадётся в ловушку.
Напоминание: немедленная реакция Дональда Трампа на теракты 11 сентября 2001 года заключалась в том, чтобы похвастаться, что его здание теперь самое высокое в центре Манхэттена после обрушения башен-близнецов.
Журналист в прямом эфире звонит Дональду Трампу после нападения на Нью-Йорк 11 сентября 2001 года и интересуется судьбой его Trump Tower:
Журналист: Были ли какие-то повреждения? Что у вас там происходит?
Трамп: Да, я только что получил невероятный звонок. Мой небоскрёб был вторым по высоте в районе Даунтаун на Манхэттене после Всемирного торгового центра. Пока его не было, он был самым высоким. И теперь он снова самый высокий. Я только что говорил со своими людьми, и они сказали, что это просто невероятно!
«Шах, мат и театр: как Саратовский Дворец пионеров выставил крупную фигуру на сцену»
1950 год. Саратовский Дворец пионеров и школьников. В шахматном кружке царит тишина, прерываемая лишь щелчком часов и глухим стуком передвигаемых фигур. Юные стратеги склонились над досками, обдумывая ходы. Среди них — пятнадцатилетний Олег, чей ум
Внезапно в дверь стучат. Входит Наталья Иосифовна — руководитель театрального кружка «Молодая гвардия», женщина с энергией, способной затмить даже самый яркий прожектор. Она обращается к руководителю шахматного кружка Сергею Петровичу:
— Извините, что прерываю — нам бы надо троих парней на массовку. А то сами знаете, у нас одни девчонки...
Трое ребят, включая Олега, отрываются от шахматных досок и уходят в мир, пахнущий гримом, кулисами и трепетом сцены. Для них это было лишь небольшое приключение, возможность прогулять занятия и посмотреть на девчонок. Но для Олега это стало поворотным моментом.
Он втянулся. Ему понравилось. Шахматные фигуры, некогда такие важные, постепенно уступили место театральным ролям. Занятия шахматами сошли на нет, а вот страсть к сцене разгорелась с невероятной силой.
Эту историю рассказал гроссмейстер Сергей Шипов — как одно случайное вмешательство подарило нам великого актёра. Наталья Иосифовна Сухостав, в будущем заслуженный работник культуры РСФСР, даже не подозревала, что её просьба о массовке станет тем самым ключом, который откроет дверь в мир театра для Олега Табакова.
Теперь, оглядываясь назад, понимаешь: иногда судьба делает неожиданный ход. И то, что кажется случайностью, на самом деле — часть большой игры. Шахматы научили Олега думать, анализировать, предвидеть. Но театр подарил ему нечто большее — возможность проживать тысячи жизней, быть разным, оставаясь собой.
И кто знает, может, именно шахматная логика помогла ему впоследствии выстраивать роли с ювелирной точностью, а умение просчитывать ходы — управлять театром и находить верные решения.
Такие дела... Одна случайная просьба, три парня из шахматного кружка, и среди них — будущая легенда. Вот так, в тихом Саратовском Дворце пионеров, судьба разыграла свою партию — и поставила мат шахматам в пользу театра.
Вертинский вспоминал:
"Однажды в «Kaзбеке», где я выступал после часу ночи, отворилась дверь. Было часа три. Мне до ужаса хотелось спать, и я с нетерпением смотрел на стрелку часов. В четыре я имел право ехать домой. Неожиданно в дверях показался белокурый молодой англичанин, немного подвыпивший, весёлый и улыбающийся. За
Myзыканты старались: гость, по-видимому, богатый, потому что сразу послал оркестру полдюжины бутылок шампанского.
– Что вам сыграть, сэр? – спросил его скрипач-румын.
Гость задумался.
– Я хочу одну русскую вещь... – нерешительно сказал он. – Только я забыл её название... Там-там-там-там! . .
Он стал напевать мелодию. Я прислушался. Это была мелодия моего танго «Магнолия».
Угадав ee, музыканты стали играть.
Мой стол находился рядом с англичанином. Когда до меня дошла очередь выступать, я спел ему эту вещь и ещё несколько других.
Англичанин заставлял меня бисировать. После выступления, когда я сел на своё место, англичанин окончательно перешёл за мой стол, и, выражая мне свои восторги, между прочим сказал:
– Знаете, у меня в Лондоне есть одна знакомая русская дама, леди Детердинг. Вы не знаете ee? Так вот, эта дама имеет много пластинок одного русского артиста... – И он с ужасающим акцентом произнёс мою фамилию, исковеркав её до неузнаваемости. – Так вот, она подарила мне эти пластинки, – продолжал он, – почему я и просил вас спеть эту вещь.
Я улыбнулся и протянул ему свою визитную карточку, на которой стояло: «Alexandre Vertinsky».
Изумлению его не было границ.
– Я думал, что вы поёте в России! – воскликнул он. – Я никогда не думал встретить вас в таком месте.
Я терпеливо объяснил ему, почему я пою не в России, а в таком месте.
Мы разговорились. Прощаясь со мной, англичанин пригласил меня на следующий день обедать в «Сирос».
В самом фешенебельном ресторане Парижа «Сирос» к обеду надо было быть во фраке. Ровно в 9 часов, как было условлено, я входил в вестибюль ресторана. Метрдотель Альберт, улыбаясь, шёл ко мне навстречу.
– Вы один, мсье Вертинский? – спросил он.
– Нет! Я приглашён...
– Чей стол? – заглядывая в блокнот, поинтересовался он.
Я замялся. Дело в том, что накануне мне было как‑то неудобно спросить у англичанина его фамилию.
– Мой стол будет у камина! – вспомнил я его последние слова.
– У камина не может быть! – сказал он.
– Почему?
– Этот стол резервирован на всю неделю и не даётся гостям.
В это время мы уже входили в зал. От камина, из‑за большого стола с цветами, где сидело человек десять каких-то старомодных мужчин и старух в бриллиантовых диадемах, легко выскочил и быстро шёл мне навстречу мой белокурый англичанин. На этот раз он был в безукоризненном фраке.
Ещё издали он улыбался и протягивал мне обе руки.
– Hy вот, это же он и есть! – сказал я, обернувшись к Альберту.
Лицо метрдотеля изобразило священный ужас.
– А вы знаете, кто это? – сдавленным шёпотом произнёс он.
– Нет! – откровенно сознался я. – Несчастный! Да ведь это же принц Уэльский! . . "
– Несчастный! Да ведь это же принц Уэльский! . . "
А вы знаете, что самый добрый доктор советской литературы был вполне реальным человеком. Доктор Айболит списан не с абстрактного гуманиста, а с выдающегося врача из Вильнюса — Цемаха Шабада. Сегодня Шабада назвали бы «наивным», а тогда — просто порядочным. Он лечил бедняков бесплатно, помогал детям, подкармливал бездомных животных, и, что
Корней Чуковский познакомился с ним в Вильнюсе в 1912 году. В своих дневниках он описывает сцену почти сказочную: доктор идёт по улице, за ним — дети, собаки, кошки. Кто-то тянет его за полу халата, кто-то просит посмотреть лапу или горло. И ни одного отказа. Так появился Айболит — врач, который лечит «всех, у кого болит», не спрашивая ни паспорт, ни национальность, ни взгляды, ни правильность образа жизни.
Шабад был к тому же активным общественным деятелем, сионистом, активным участником еврейского общественного движения, сооснователем Еврейского научного института (YIVO) и светских еврейских школ. Он основал в тогдашнем Вильно "Общество здоровья", которое работает до сих пор. В Вильнюсе, на улице, где он жил, ему установлен трогательный памятник. Доктор изображен беседующим с девочкой, держащей кошку. Это дань памяти человеку, посвятившему свою жизнь помощи другим. Иногда этого достаточно, чтобы войти в историю.
Цемах Шабад умер 20 января 1935 года. Ему было 70 лет. Причина смерти — естественная: тяжёлая болезнь, осложнения после сердечно-сосудистых проблем. Его смерть стала общегородским событием. На похороны пришли тысячи людей — евреи и неевреи, бедные и богатые, пациенты, коллеги, политики. Газеты писали о нём как о «совести города». Шабад умер за четыре года до начала Второй мировой войны. Он не увидел ликвидацию Виленского гетто, массовые убийства литовских евреев — не увидел гибель того мира, которому он служил всю жизнь.
В 60-е годы в Уфу приехал Хрущёв и был на премьере пьесы Шекспира «Отелло». Пьеса была на башкирском языке. Это, считай, на татарском, но с особенностями произношения, а именно, вместо звука «с» башкиры говорят «х».
На сцене Отелло (Арслан Мубаряков) замахнулся на Дездемону кинжалом и воскликнул: «Мин хине х[рена]м! » («я тебя зарежу»).
Дездемона вопит в ответ: «Х[рен], х[рен]! » (режь, режь).
Хрущёв хохотал до упада, а затем, вытерев лысину платком, сказал: «Ну, видывал я всяких Отелло, но такого не видал! »
После этого Арслану Мубарякову присвоили звание «Заслуженный артист РСФСР».
В политической лингвистике Китая принята цветистая речь. Товарищ Си украшает свои речи метафорами, изречениями древних китайских поэтов и философов, Конфуция и мыслителями эпохи императоров Мин. Не прочь ввернуть и что-то из Уильяма нашего Шекспира или Георга Гегеля.
Многие речи разбираются на уличные плакаты: - Могучие
(Про хризантему народной демократии - это, конечно, хорошо сказано. А вот такой вопрос: сколько лет упорного труда садовника понадобится, чтобы вырастить фиалку судебной системы и тюльпан налоговой системы? )
Вчера товарищ Си просветил Трампа о трудах древнегреческого философа Фукидида. Трамп переспросил переводчика фамилию древнего мыслителя. Услышав ответ, моргнул.
Напоминает беседу Черчилля и Трумэна. Черчилль всю жизнь таскал с собой сундук с книгами. Особенно увлекался историей древнего мира. В беседе с Трумэном предупредил его, что угроза Западу уже явная. И процитировал древний источник - "Огненные буквы уже загорелись на стене пиршественного зала вавилонского царя Валтасара". Трумэн тоже моргнул.
Товарищ Си пригласил Трампа на экскурсию в правительственную резиденцию. Сфотографировались у входа в резиденцию. Журналистов заинтересовал плакат на воротах. Стало интересно: чего написано? Перевели. На плакате было написано - "Да здравствует Коммунистическая партия Китая! ". (Вроде нашего родного "Слава КПСС! "). Славная получилась фотография.
Славная получилась фотография.
Мэрил Стрип:
«Помню, лет в восемь я была буквально влюблена в свою бабушку. Я брала ее карандаш для бровей, вставала перед зеркалом и рисовала на лице морщины: хотела почувствовать, как это – быть бабушкой. Мама тогда фотографировала меня, у меня есть эти снимки, и я каждый раз хохочу, когда их рассматриваю! Потому что на них я именно такая, как сейчас! Мы в старости те, кем должны были стать в восемь лет. А в восемь – те, кем станем в старости… Нет, сущностно мы не меняемся. Да и мой материнский опыт говорит о том же: у меня четверо детей. Я убедилась: личность очевидна уже в младенце и в глубине своей не меняется. Меняется способ принятия решений, но и решения-то принимаются только те, что человеку свойственны. Годы не меняют личность – они ее шлифуют. Например, мы становимся менее высокомерны. Я вот лет в 25 была крупнейшим специалистом в том, как и что надо играть. Сейчас я куда меньше в этом уверена.
Я никогда не рассматривала внешность как козырь и эту карту не разыгрывала. Оказалось, это во многом освобождающая позиция – не зависеть от своей внешности. Вообще для актрисы беспокойство о том, как она выглядит, – ужасная ловушка. Внешность для меня – шестерка, а не козырь, тут, как в картах, возможен блеф: как-нибудь так сыграть, чтобы и непонятно было, красавица ты или дурнушка. Можно с интересом наблюдать, что твой блеф сделал со зрителем. И не заботиться о своем «сроке годности»!
Увидев свою дочку на обложке главного нацистского семейного журнала Sonne ins Hause («Солнце в доме») Полина Левинсон (Pauline Levinson) обомлела. Она купила журнал и с удивлением узнала, что ее дочь признана «Идеальным арийским ребенком», что конкурс для его идентификации организовало Министерство пропаганды, и что победительницу
Поскольку мама малышки точно фотографию не отправляла, она отправилась к единственному человеку, который мог это сделать. Ханс Баллин (Hans Ballin), известный берлинский фотограф не стал отпираться. Он был очень доволен своей шуткой. Узнав о поисках «идеального арийского ребенка», образ которого должен был использоваться в пропагандистских целях, он намеренно отправил на конкурс фотографию шестимесячной Хесси Левинсон, сделанную в его студии. Конечно, фотограф знал, что малышка – еврейка, поэтому хотел посмеяться над нацистской расовой теорией, которая, по мнению шутника, и выеденного яйца не стоит.
Но маме победительницы было совершенно не смешно. На дворе 1936 год, и уже действуют новые расовые законы, извращенно ограничивающие свободы евреев - от запрета на работу в государственных учреждениях и вступление в брак и интимные отношения с немцами до невозможности покупать и водить автомобиль, ездить на велосипеде, купаться в море и даже сидеть на парковых скамейках. Семья уже от этого пострадала. Яков Левинсон, талантливый оперный певец и отец «идеального арийского ребенка» был уволен из оперного театра и вынужден работать коммивояжером, чтобы прокормить семью.
Перепуганные родители, опасаясь, что Хесси узнают и ничем хорошим это не кончится, почти год не выходили с ней на улицу. А их дочь действительно была популярна. За журнальной обложкой последовали плакаты и открытки, и, понятно, что на отчисления от их продаж, еврейская семья не претендовала.
В 1938 году Яков Левинсон был арестован, и ему чудом удалось вырваться из тисков гестапо благодаря протекции друга, члена НСДАП. Не мешкая, семья уехала из Германии в Латвию, оттуда – во Францию, потом – на Кубу, и в 1949 году обосновалась в США.
И всегда Левинсоны возили с собой журнал, купленный мамой Полиной в Берлине, с «идеальным арийским ребенком» на обложке. Сейчас он хранится в мемориале Яд Вашем. А передала его в архив Хесси Тафт (Hessy Levinson Taft), ставшая профессором химии в университете NY.
