Свежие истории от 30 марта 2026

семья была богата старыми креслами, двумя шпагами, шестью латунными подсвечниками и большим чаном для засолки мяса.

Поэтому как всякий амбициозный провинциал, в восемнадцать Шарль засобирался в столицу. С собой взял рекомендательное письмо, пегую кобылу и фамилию матери.

Дело в том, что де Батц де Кастельмор звучало как клеймо мелкого дворянства. С такими фамилиями карьеру не делали. По материнской линии всё звучало куда эффектнее.

Так в 1630-х годах из Люпьяка выехал де Кастельмор, а в Париж прибыл д’Артаньян.

Господин Де Тревиль, капитан мушкетеров, действительно был гасконцем и подсуживал своим — так что д’Артаньян получил место. Вместе с привилегией стоять рядом с королем ему теперь полагалось крошечное жалование и обязанность дорого-богато выглядеть.

Лошади (только серые), камзолы, плащи с крестами — всё покупалось за кровные пистоли. Так что — пора-пора-порадуемся — мушкетеры обычно тянули деньги из богатых любовниц.

Однажды французские войска осаждали испанскую крепость. "Когда Аррас будет французским, мыши съедят кошек", — написали испанцы на городских воротах.

Д’Артаньян прокрался к ним под пулями и перед словом "будет" добавил "не". Это было смело и остроумно. Так гасконец прославился.

Но по-настоящему его карьера взлетела во время Фронды — тогда он чудом, сквозь толпу, вывез из Лувра юного Людовика XIV, королеву и кардинала Мазарини. На него стали полагаться.

Настоящий д’Артаньян не был веселым авантюристом — он был надёжным охранником и доверенным лицом. Такое ФСО времен мерлезонских балетов.

Ему поручали деликатные дела, в том числе устранение людей, опасных для власти.

То, что именно д’Артаньян арестовал суперинтенданта финансов Франции Фуке — чистая правда. Тот однажды огорчил короля своим благополучием: его дом оказался богаче Лувра. В силу природной рассеянности Фуке часто путал госбюджет со своим кошельком.

Могли ли д’Артаньяну поручить историю с подвесками? Могли, но не поручали. К этому моменту Бэкингем был уже убит. А были ли подвески, история умалчивает.

Миледи в жизни д’Артаньяна тоже не случилось, зато была Констанция. Сняв квартиру на улице Старой Голубятни, он тут же закрутил интрижку с женой хозяина.

Женился скучно. Богатая тридцатилетняя вдова Шарлотта де Шанлеси досталась ему вместе с домом, хорошим доходом и плохим характером.

После рождения двоих детей счастливый отец навестил семью лишь дважды. "Знаешь, дорогая, я работаю наизнос", — наверняка говорил он и садился в потертое седло, а ветер холодил былую рану.

Д’Артаньян не стал маршалом Франции, но был капитаном мушкетеров и губернатором Лилля. Воевал, подавлял восстания, следил, чтобы мушкетеры не слишком грабили народ.

Погиб в бою под Маастрихтом. Многие отступили, а д’Артаньян нет. Его нашли с пулей в горле. Вывезти во Францию не смогли, похоронили там же.

Спустя двадцать лет вышли "Мемуары д’Артаньяна" — книжка бульварного автора, приписавшего мушкетеру похождения двух десятков придворных авантюристов.

Через полтора века книга попалась Александру Дюма. И мир узнал ещё одного д’Артаньяна. А заодно Атоса, Портоса и Арамиса – у них тоже были прототипы.

Правда, вчетвером они пересеклись в этом мире всего на четыре месяца.

Вчера в Маастрихте под полом старой церкви наконец нашли скелет д’Артаньяна. Человека, который прожил три жизни и мы все любим его строго за третью.

Тысяча чертей, Франция задолжала ему пышные похороны.

Где тебя носит, Клэр (c)

году) жил и учился в санаторно-лесной школе №13 мосгороно (усадьба Спасское, Воскресенск).

И наша воспитательница Мария Ивановна Бодрина в течение дня дня в своей записной книжечке ставила каждому из нас минусы, кто провинился. Например — после прогулки не положил в сушилку мокрые варежки, а оставил их в карманах. А на следующей в этот день прогулке, ей пришлось этому ребенку подбирать другие варежки из "подменки". Ну, и другие могли быть провинности.

А вечером, когда по распорядку дня нам полагался просмотр телевизора или фильма, набравшие за день пять провинностей, подвергались наказанию — вместо фильма они отправлялись в библиотеку читать книжки.

Сейчас не вспомню — что в тот день накосячил кроме варежек.

И не вспомню — Мария Ивановна раздавала нам в библиотеке книги, или мы сами выбирали.

В тот день мне досталась "Питомцы зоопарка" В. Чаплиной!

Читал не отрываясь.

Мария Ивановна периодически подзывала то одного, то другого из нас к себе, спрашивала — что успел прочитать, что запомнил, просила пересказать прочитанное.

Настало время отбоя, — с сожалением поставил книжку на полку.

Следующий день было желание набрать "замечаний", чтобы вечером гарантированно вернуться к книжке. И что-то не набрал.

Вечером провинившиеся отправились в библиотеку, а я, с остальными послушными — в актовый зал на просмотр кинофильма.

Фильм меня не увлёк!

Жгло любопытство — что стало дальше с тем львёнком в зоопарке, которого отказалась выкармливать мама-львица, и которого взяла к себе в квартиру сотрудница-автор книги?

В актовом зале придвинул стул к входной двери, и следил в щёлочку за дверью в библиотеку. Наконец увидел, что Мария Ивановна оттуда вышла, и удалилась по коридору.

Кинулся в библиотеку — о, счастье! — нужная книга оказалась на полке!

Сел в дальний угол, склонился пониже — чтобы не видно — зачитался.

Вернулась Мария Ивановна. Окинула нас взглядом, задержалась на мне, достала записную книжку, пролистала. Подняла взгляд на меня:

— Витя! А ты почему здесь? Иди фильм смотри!

Я прижал книгу к груди:

— Мария Ивановна! Разрешите дочитать! Очень книжка интересная!

Разрешила — был счастлив!

Следующим вечером Мария Ивановна снова смотрела в записную книжку. Называла фамилии, а на моей сказала: "У тебя тоже пять замечаний. Но ты пойдёшь смотреть телевизор, потому что для тебя чтение — не наказание!"

помогите как-нибудь.

Фадеев не знал как быть:

— Вы действительно стихи пишите?

— Писала, печатали когда-то.

— Ну, хорошо, — сказал он, чтобы закончить разговор, — прочтите что-нибудь.

Она посмотрела на него и слабым голосом стала читать:

В лесу родилась ёлочка,

В лесу она росла.

Зимой и летом стройная,

Зеленая была.

— Так это вы написали, — воскликнул изумленный Фадеев.

По его распоряжению посетительницу немедленно оформили в Союз писателей и оказали помощь.

Раиса Адамовна Кудашева (так звали старушку) прожила долгую жизнь. Урожденная княжна Гидройц, в юности она служила гувернанткой у князя Кудашева, позже вышла за него замуж. Работала учителем, в советское время библиотекарем. Печаталась в молодости в детских журналах. В 1905 г. ее "Елка" попалась на глаза агроному и любителю музыки Леониду Карловичу Бекману. Рождение песни произошло 17 окт. 1905 г.

Заслуженная слава настигла Раису Адамовну лишь в пятидесятые годы прошлого века, когда она дала два интервью, опубликованные в "Вечерней Москве" и "Огоньке". Правда, встретила она все это спокойно, поскольку никогда не хотела привлекать к себе внимание. "Я не хотела быть известной, но и не писать не могла", – писала одной из своих подруг. Автора музыки к этому времени уже не было в живых.

1990 году — мне позвонили в Вашингтон и сказали: "Мы будем праздновать 70-летие Айзека Стерна в Сан-Франциско, потому что он там родился. Это будет в парке, на открытой площадке. Мы просим вас приехать". И тут мне сразу пришла в голову одна идея. Я им сказал: "Приеду только при условии, если никто не будет знать, что я там буду. Никто не должен об этом знать! Никому не сообщайте! И чтоб в программе концерта меня тоже не было. Скажите, что я занят. А вам я сообщу, каким самолетом прилечу. Мне нужна будет отдельная машина, чтобы я остановился в ДРУГОМ ОТЕЛЕ. Чтобы никто не знал, где я остановился. И последнее, что я прошу сделать: пришлите мне из оперного театра Сан-Франциско портниху и сапожника, который делает балетные туфли, чтобы снять мерку с моей ноги… Если вы на эти условия пойдете — я приеду, не пойдете — не приеду".

И они прислали! Сапожник, конечно, поражался размером моей ноги по сравнению с ножками балерин. Но вполне справился, сделав мне пуанты 43-го размера… Портниху я попросил сшить балетную пачку моего размера и блузку, а еще заказал трико и диадему на голову.

Организаторам я сказал, что приеду в Сан-Франциско заранее, приду за пять часов до начала концерта и мне будет нужна отдельная комната и театральные гримеры. Я буду там одеваться и гримироваться, но никто об этом не должен знать.

Все так и произошло. Никто не знал о моем приезде. Я пришел за пять часов до концерта, закрылся в отдельной комнате, и меня стали одевать и гримировать. Когда я понял, что они все сделали идеально, я надел пуанты и — уже перед самым концертом — пошел в общественную женскую уборную. Мне нужно было посмотреть на реакцию дам. И вот я вошел, а женщины продолжали заниматься тем, чем они всегда занимаются в уборных, — известно чем… Единственное, что я позволил себе там сделать: подойти к зеркалу и поправить диадему. Долго я там не находился, чтобы не заметили мой 43-й размер балетных туфель, каких у балерин не бывает. Словом, я оттуда ушел, и никто меня не узнал…

Дальше… Мне предстояло играть на виолончели "Умирающего лебедя" Сен-Санса. Почему? Потому что в программе был "Карнавал животных" с этим номером в сюите. А самый знаменитый американский актер Грегори Пек должен был читать некий новый текст, не соответствующий тексту Сен-Санса. Потому что они сочинили "юбилейный" текст из жизни Айзека Стерна. Словом, Грегори должен был читать, а Сан-Францисский оркестр исполнять "Карнавал животных" Сен-Санса, номер за номером. А мне нужно было играть на виолончели "Лебедя" после такого примерно текста: "Вот Айзек Стерн однажды встретил замечательную женщину, которая напоминала ему лебедя… Это была его будущая жена Вера Стерн"… (А жена Вера в это время сидела вместе с юбиляром — там, на лужайке, где огромное количество людей было вокруг)… Далее следовал текст: "И он увидел этого белого лебедя…. И он в него влюбился… И соединился с ним на всю жизнь"… Вот в это время я и должен был вступать с "Умирающим лебедем"…

Но как мне выйти на сцену? Я придумал — как… Во-первых, нужно, чтобы на сцене уже была виолончель и не было ее владельца-концертмейстера. Поэтому я договорился с концертмейстером группы виолончелей, что уже в самом начале концерта он сделает вид, что ему плохо! Он должен схватиться за живот, оставить виолончель на кресле и буквально "уползти" за кулисы. И он это сделал блестяще! Потому что сразу три доктора из публики побежали ему помогать!

А оркестр, между прочим, ничего не знал о моем замысле…

Дальше мне нужно было договориться с пианистом. Ведь он играет на рояле вступление к "Умирающему лебедю", а оркестр будет молчать (как и положено). Я сказал пианисту: "Ты начнешь играть на рояле вступление — эти медленные арпеджио „та-ра-ри-ра“, „та-ра-ри-ра“, „та-ра-ри-ра“, все одно и то же — и так будешь играть бесконечно долго, может быть, даже полчаса"…

Вот тут я и выплываю на пуантах, спиной к публике, плавно взмахивая руками, a la Майя Плисецкая… А надо сказать, я еще попросил поставить в углу сцены ящик с канифолью… И вот я доплываю до этого ящика и вступаю в него ногами, чтобы "поканифолиться"… Причем никто почему-то не смеется. Пока!.. Только оркестранты ошалели, потому что подумали: "Может, это его, Айзека Стерна, подруга, старая балерина какая-нибудь. Ему ведь 70, а ей, может быть, 65… И она пришла его таким образом поздравить"…

Тем временем я дошел-доплыл до виолончели… А пианист на рояле все продолжает занудно играть вступление: "та-ра-ри-ра", "та-ра-ри-ра" — уже полчаса играет…

И вот я, наконец, сел за виолончель на место концертмейстера, расставил ноги, как положено, и начал играть "Лебедя". А пианиста предупредил: когда я сыграю два такта начальной мелодии до того, как изменится гармония, — ты продолжай себе играть на тонике. И вот я сыграл эти первые два такта на виолончели и… остановился. Взял смычок и опять пошел к ящику с канифолью, и поканифолил смычок и подул на него… И вот тут раздался смех!.. Наконец-то дошло…

Разумеется, я все-таки сыграл "Умирающего лебедя" до конца. И должен сказать, я редко имел такую овацию, какую получил в тот вечер. Но Айзек на меня обиделся. Почему? Вера Стерн мне сказала, что он так хохотал, что… обмочился. Это, во-первых. А во-вторых, на следующий день в "Нью-Йорк Таймс" и других газетах не было портретов Айзека, а были только мои фотографии. Словом, получилось так, что я у него нечаянно отнял популярность. Конечно, ему было обидно: 70 лет исполнилось ему, и не его портрет повсюду, а мой — в образе "Умирающего лебедя"…

А 27 марта, в прошлую пятницу, Ростроповичу исполнилось бы 99.

находящихся рядом – в шаговой доступности.

Кто- то по горам лазает, кто- то по морям плавает, или по речкам. А возле нашей школы была железная дорога.

И если ты хотел считаться настоящим пацаном, хотел, чтобы тебя уважали- зарабатывать такое уважение мы шли на железную дорогу.

Это сейчас я знаю, что линия была проложена аж в девятьсот тринадцатом году, чтобы соединить Финляндское и Московское направление. Что тогда же были построены два моста – через Неву и через Охту. Это сейчас я знаю, что мосты строились непешеходные потому, что было выделено недостаточно средств- финансирование осуществлялось княжеством Финляндским.

А тогда мы просто шли пешком – расстояние от школы до моста через Охту около двух километров — мы называли его "Горбатый" и испытывали там друг друга на мужество.

Делалось это так. Сплошного перекрытия у моста не было, нужно было пройти по шпалам до середины, глядя на речку внизу, пролезть сквозь фермы моста под железнодорожное полотно, сесть там верхом на соединяющий швеллер и дождаться поезда. Голова сидящего при этом оказывалась чуть выше уровня рельса.

Мне не хватит слов, чтобы описать, что чувствует человек, когда над головой проносится поезд, колёса грохочут в полуметре от тебя на уровне глаз, и конструкция ощутимо ходит ходуном. Труднее всего было вылезти обратно – с бледной физиономией, трясущимися руками и на ватных ногах.

Но это только впервые. Потом такие авантюры просто позволяли себе нервишки пощекотать – менее страшно не становилось, но появлялось умение совладать с этим страхом.

А прокатиться на поезде, вскочив в вагон на ходу? Это же красота, удовольствие несказанное. Тут есть одна хитрость. Все поезда, идущие от Московского к Финляндскому направлению, обязательно притормаживали перед Полюстрово- была такая станция. Вскочил, пару километров проехал – можно спрыгивать, скорость невелика.

И передавалась от старших оболтусов младшим легенда- будто когда- то нашёлся смельчак, что на спор проскочил под движущимся поездом. Он нырнул под вагон, перекатившись через рельс, лёжа пропустил следующие колёсные пары, и выскочил с другой стороны.

Такие вот были развлечения у Охтинской шпаны. Утихло это "железнодорожное" движение после такого эпизода. Трое моих одноклассников, обормотов четырнадцати лет от роду, традиционно вскочили на платформу, рассчитывая спрыгнуть у Полюстрово, когда грузовой состав замедлится. А он вместо этого набрал скорость, и не останавливаясь ломанул к Выборгу.

Как они потом рассказывали, поезд так разогнался, что спрыгнуть было просто невозможно. И затормозил уже только на границе – оказывается это был рейс в Финляндию.

Ну и пацанов сняли уже пограничники. Раздувать историю с попыткой незаконного пересечения государственной границы не стали, но оболтусы получили массу впечатлений- сутки сидели в карцере на заставе, пока приехала милиция. Ещё сутки злоумышленников держали в отделении Выборга, а потом уже отвезли в Ленинград. Представляю, что пришлось пережить их родителям.

Скандал был нешуточный. Инкриминировать им было нечего, кроме мелкого хулиганства, а за такое несовершеннолетних не наказывают. Менты нашли способ, чтобы сделать для них это приключение незабываемым- всех троих обрили наголо. Напоминаю, вторая половина семидесятых, в моде расклёшенные брюки и причёски до плеч – ходить с лысой башкой было жутким позором. Шапочки лыжные надевали – а все окружающие норовили эти шапочки с них сдёрнуть.

И ещё по всей школе – думаю, не только у нас- были проведены специальные "обучающие семинары". К нам в класс пришёл офицер дорожной милиции, и целый урок рассказывал, насколько опасно баловаться на железной дороге. Не знаю, кто и как подбирал эти фотографии, и кто разрешил показывать их нам, но смотреть на пополам перерезанных, безногих и безголовых неудачников было жутко. Зато тяга к железнодорожным приключениям как- то поиссякла.

Прошло много лет.

Однажды, возвращаясь из командировки в Москву, я не успел купить билет на поезд Москва- Ленинград, были только на Хельсинки. Кто же знал, что Хельсинкский поезд делает остановку в Ленинграде не на Московском, а на Финляндском вокзале? Поэтому я слегка удивился, когда мы свернули направо, пересекли Неву и двинули дальше.

Зато возможность проехать пассажиром по былым "местам боевой славы" доставила мне редкое удовольствие. Увидеть из окна тот самый Горбатый, под которым сиживал когда- то, посмотреть на свою школу, на дом, где прожил больше двадцати лет – этак почесать тёпленькой ностальгией затаённые струны души.

Правда, ностальгическую грусть отравило следующее обстоятельство. От Московского- то вокзала мне до дома пешком десять минут, а тут вначале пришлось тащиться по объездной до Финляндского, а потом ещё на общественном транспорте через полгорода домой.

Не, ну их на хрен- эти воспоминания детства. Что было, то прошло, смысла нет ворошить старое- мир изменился, мы изменились, вперёд надо смотреть.

А путешествовать железнодорожным транспортом люблю. Убаюкивает.