и грозно кричал на закрытую дверь склада, думая, что там прячутся расхитители тушёнки, а склад оказался просто пустым.

Давайте без лозунгов и плакатов, просто на пальцах раскидаем эту экономику, раз уж её так любят поминать.

Вот представьте, что вам дико нравится какое-то дело. Ну, скажем, на гитаре играть, код писать или цветы на балконе выращивать. Вы бы этим и так занимались, бесплатно, просто ради процесса, потому что душа просит. И вдруг вам за это кто-то решает сверху немного приплачивать. Ну, пусть копейки, чисто как бонус за то, что вы такой классный. Какой нормальный человек в здравом уме топнет ногой и скажет: "Ой, нет, мало приплачиваете, не буду я на гитаре играть! "? Бред же. От того, что приносит чистую радость, из-за ценника не отказываются.

Другое дело — работа. Тяжелая, нудная, где начальник — дурак, а трубы надо разгружать в три часа ночи. Вот там у каждого из нас есть жесткая планка. Если платить будут ниже этой черты, любой скажет: "Да ну вас к лешему, я лучше дома на диване книжку почитаю или высплюсь". Потому что работа — это компенсация за стресс, принуждение и вредность производства.

И вот тут на сцену выходят они — профессиональные интернет-гуру, коучи "успешного успеха" и авторы марафонов про "женское предназначение". Из каждого утюга они начинают продвигать молодым девчонкам нехитрую мысль: "Если у мужика доход ниже планки в двести тысяч — даже не смотри на него! Лучше гордо сиди одна, ты достойна большего! "

Постойте. Давайте отделим мух от котлет. Когда женщина думает про декрет, про безопасность ребёнка, про то, что на время выпадет из карьеры и ей нужна страховка — это нормально. Это не планка, это здравый смысл и базовая безопасность. Если люди зарабатывают одинаково хорошо и хотят сохранить свой уровень жизни — это тоже понятно, тут ищут равного партнера, чтобы вместе летать на нормальные курорты, а не спорить из-за чека.

Но эти гуру работают тоньше и циничнее. Они ведь продвигают свою идею вообще для всех, вбивая её в головы девчонкам, у которых в жизни изначально всё было нормально. Технология простая: сначала молодой девчонке методично, через тысячи роликов, прошивают базовое недовольство жизнью. Ей объясняют, что её быт — уныл, её платьям не хватает люкса, а сама она глубоко несчастна просто потому, что у неё ещё нет кадиллака. А вот вторым шагом, когда дефицит и обида на весь мир сформированы, её учат требовать компенсацию. И главным виновником этой "недополученной роскоши" назначается обычный парень, который оказался рядом.

И если выставить ультиматум: "Либо у тебя со старта есть 200к, либо нафиг ты мне вообще сдался со своими чувствами", — то получается удивительная вещь. Эти милые проповедники, сами того не замечая, продвигают самую настоящую ненависть к мужчинам. Они ведь прямым текстом внушают своей пастве, что находиться рядом с обычным парнем, строить с ним быт с нуля и делить вечера — это настолько невыносимая, каторжная и токсичная работа, что соглашаться на неё можно только за солидный оклад. Мужчина в этой логике — не любимый человек, а вредный объект, за пребывание рядом с которым положены выплаты по высшему тарифу.

Но самое забавное даже не в этом.

Те девчонки, которые всю эту интернет-муть не слушают, живут себе спокойно, влюбляются, радуются жизни, вместе с парнями строят эти самые бизнесы и квартиры покупают. У них-то всё в кайф, у них отношения — это "хобби" и взаимная поддержка.

А вот те несчастные, кто наслушался этих "прогрессивных" советов, так и сидят в обнимку со своим сломанным калькулятором. Они честно ждут того, кто компенсирует им искусственно внедрённую "токсичность" мужского присутствия по высшему разряду коуча. Вот только реальный рынок — штука упрямая: мужчины, которые реально зарабатывают такие деньги, почему-то предпочитают инвестировать их в лёгкость и искреннюю радость, а не наниматься генеральными спонсорами к чужому капризному недовольству.

И когда обманутые в лучших ожиданиях ученицы начинают кричать про "глобальное женоненавистничество", так и хочется спросить: девчат, а может, дело не в мужчинах? Может, это просто у ваших учителей шапка горит от заработанных на вас миллионов, а вы платите за их дурные абстрактные советы своим вполне конкретным, реальным одиночеством?

было два чемодана – немецкие, из светлой кожи. Туда нам положили гамаши, рейтузы, боты, платья, фуфаечки… Я ничего не помню в этом лагере, кроме страшного чувства голода и странной неловкости, когда на линейке пели "взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры дети рабочих". Как было бы хорошо, думала я, если бы мой папа писал такие песни, вместо песен про каких–то балерин, клоунов, пахнувших псиной, рафинированных женщин… Вот написал бы эту, про детей рабочих, я была бы горда…

Когда мы приехали обратно, у нас был один фибровый чемодан на двоих, и там было два предмета. Маринанне принадлежала голубая застиранная майка, на которой было вышито "Коля К", а мне черные сатиновые шаровары с надписью "второй отряд". Мы ввалились в дом, шмыгая носом, ругаясь матом, а перед нами в шеренгу папа в праздничном костюме и бабочке, мама, две бонны, бабушка с пирогами. Не поздоровавшись, не поцеловавшись, мы сказали: "Ну че стоите? Как обосравшийся отряд! Жрать давайте. Потом прошли на кухню, открыли крышку кастрюли и руками съели полкастрюли котлет. Папа, как глава этого… отряда, тихо прошел в кабинет и стыдливо закрыл за собой дверь, долго не выходил, потом впустил туда маму, и мы слышали мамины всхлипывания и папины строгие бормотания. Но было поздно. Советская власть вошла в нас с сестрой с полной неотвратимостью. Мы стали полными бандитками. И мы чесались. Бабушка обнаружила вшей. Нас замотали в керосиновые полотенца, но лагерные вши были на редкость живучи. Тогда нас обрили налысо и волосы сожгли. Вшей вывели, но мы остались неуправляемыми оторвами. Когда нам купили велосипед, мы на даче ездили, держась за борт грузовика, без рук. Когда папе об этом доложили, у него чуть не случился сердечный приступ. Нас невозможно было остановить. Так на нас подействовал лагерь.

Папа давал много благотворительных концертов – тогда они назывались шефскими. Однажды ему сказали, что директриса в моей школе на деньги, собранные им для осиротевших детей, купила ковер. Это было при мне. Он, побледнел, встал, накинул пальто и пошел своими большими шагами в школу. Она была на Пушкинской улице – теперь это Большая Дмитровска, а квартира наша была у Елисеевского гастронома. Он шел, шарф развевался, он хватал валидол, мы бежали за ним, думая, что сейчас произойдет что–то невероятное. Взошел на второй этаж школы, распахнул дверь и увидел этот ковер. Дальше мы остались за закрытой дверью и ничего уже не слышали. Но директрисе пришлось этот ковер продать и вернуть деньги по назначению. Для него этот коверный случай был невероятным шоком.

Как–то режиссер Птушко позвонил маме и сказал: Лиля, у тебя две дочки – 15 и 16 лет, а я ищу актрису на роль Ассоль. Может, приведешь какую–нибудь из них на пробы? Мама сказала, нет–нет, никаких проб, Александр не хотел, чтобы они были актрисами. Но Птушко уговорил. И мама повела меня. А я в 15 была очень спортивным подростком, носила треники, играла в баскетбольной команде и была коротко стрижена. Птушко, как только увидел меня, сказал "ой, нет–нет–нет. Нет ли у тебя, Лиля, какой–нибудь другой дочери? Получше? "Мама сказала, есть, но та совсем плохая. Пока то, да се, гримерша посмотрела на меня и с жалостью сказала: "Давай платьице наденем, ты же девочка. Волосики причешем". На меня надели светлое нежное платье, наклеили реснички и Птушко был изумлен. Меня утвердили. А поскольку я была не актриса, то решили дать мне учительницу, которая бы репетировала со мной роль. Это была Серафима Германовна Бирман, характерная актриса старого кинематографа. Огромного роста, со специфическим бирмановским голосом. Маленькие глазки–буравчики и седина, стриженая под горшок. И она показывала мне Ассоль. Повязав платок, став похожей на Бабу Ягу, она брала эмалированное ведро и приложив руку козырьком ко лбу, показывала мне встречу Ассоль с Греем. Огромная Серафима стояла и всматривалась – и меня всю колошматило. Наконец ее маленькие глазки вспыхивали сумасшедшим светом, она вскидывала руку и громко кричала зычным голосом: "я здесь, Грэ–э–й!". И огромными прыжками бежала навстречу воображаемому Грею, громыхая ведром, срывая платок с головы, и тряся седыми волосами. И я, глядя на нее, понимала, что таких вершин мастерства никогда не достигну. Серафима была критична и неумолима. И лишь когда я уже сыграла Офелию, она позвонила маме и сказала: "Лиля, кажется, я могу вас обрадовать. Кажется, она не полная бэздарь".

"Безымянную звезду" мы с Козаковым снимали быстро и легко. А потом картину положили на полку. Меня вызвал к себе на ковер директор Объединения – уж не буду сейчас называть его имя, бог с ним – и сказал: "Что ж ты, Анастасечка, играешь эту б…, в жизни–то ты нормальная! Волосики у тебя прямые, а там чего ты кудерями–то завилась? Я ему: "вообще–то я не б… играю, а содержанку. Содержанка тоже человек. Да она легкомысленная чуть–чуть, но она не знает жизни, она живет в золотой клетке". Но объяснить ничего не удалось – у директора не было содержанок по жизни, одни только б… "Это не годится, — сказал он с угрозой, — ты давай–ка подумай о своей жизни дальше".

Анастасия Вертинская