Как мы туда въехали, то отдельная история, там участвовали ящик коньяка и человек по фамилии Гвоздь, но вообще мы занимались обслуживанием кассовых аппаратов. Но история не про это. В конце коридора был офис с табличкой "Лаборатория 214", и там сидел Профессор.

Звали его Петр Семенович, лет 70. Портфель, потрепанная шляпа, а главное — белый халат. Вы видели человека в белом халате в девяносто восьмом году? Вот и я не видел, кроме как на нем.

Приходил он, очевидно, раньше всех, а уходил позже всех. Этот логический вывод основывался на том, что никто не видел ни того, ни другого.

К нему в институте относились как к иконе. Наши курили прямо в коридоре, у окна, но когда он шел мимо, сигареты почему-то прятали за спину. Витька, который через стенку торговал китайскими фенами, при нем не матерился. При мне матерился, при налоговой матерился, при нем нет. На все двери в коридоре вешали объявления, расписания, "ушел на склад, буду в три". На двести четырнадцатую никто никогда ничего не вешал.

Версий было две. Первая: он доводит до конца что-то начатое при Союзе, и когда-нибудь оно выстрелит. Вторая, попроще: он там что-то сторожит, какой-нибудь прибор, который нельзя выключать.

Осенью мы скинулись и купили ему электрический чайник. Не то что бы он просил. Просто у него был кипятильник, а кипятильник в институте, где проводка помнит Хрущева, это, знаете, лотерея. Лампы и так мигали.

На новый год мы накрыли у себя небольшой стол, позвали весь этаж, Петр Семенович тоже пришел. И я поднял тост, сказал, что все развалилось, все торгуют, а человек ходит и работает, и нам всем должно быть за себя стыдно. Мужики зашумели, все чокнулись. Он тоже чокнулся. Молча.

В феврале мы разрослись, стало тесно, и я пошел к зампохозу. Мол, Валентин Борисович, мне бы еще комнату на этаже.

— Двести десятая свободна.

— Двести десятая сырая. А двести четырнадцатая когда освободится? (спросил с умыслм, хоть узнать чем занимается столько лет скромный труженик науки Петр Семенович)

— Двести четырнадцатая занята. Договор до декабря.

— Так там же… Ну, институт же там сидит?

Валентин Борисович посмотрел на меня поверх бумаг и сказал фразу, которую я запомнил дословно:

— Молодой человек. У нас тут не наука. У нас тут метры.

— А кто арендатор?

— Физическое лицо. Такой же, как вы. С девяносто второго года платит вовремя, ни разу задержки.

Я сел на стул, хотя меня не приглашали.

— А чем он там занимается?

— Ничем. Сидит.

Я взял бутылку и пошел к нему. Не сразу, дня через три, но пошел. Он открыл, посмотрел на бутылку и убрал ее со стола на подоконник. Мол, потом.

Внутри я был первый раз. Двенадцать метров. Стол, два стула, шкаф, приемник ВЭФ, стопка газет с кроссвордами, наш подаренный ему чайник. На подоконнике три банки с рассадой, помидоры. На стене пожелтевший календарь с видом Ялты.

— Петр Семенович. Я сегодня узнал, что вы комнату снимаете.

— Снимаю.

— Просто снимаете для себя?

— Да. Сто восемьдесят рублей. Отопление, вахта меня знает, туалет в конце коридора, в котельной душ есть.

— А дома?

— А дома дочь, зять и двое внуков в малосемейке. Зять безработный.

Я поднял глаза на дверь. Стало видно, что табличка "Лаборатория 214" прикручена четырьмя новыми шурупами, новенькими, желтыми.

— А как же табличка?..

— На пятом этаже валялась. Их там штук сорок. Хочешь, сходи себе возьми.

Я допил чай. Все у меня уже сложилось в голове, кроме одного.

— Петр Семенович. А халат тогда зачем?

Он снисходительно посмотрел на меня.

— А ты бы мне без халата чайник купил?

К нему подплывает консультант. Высокая, статная, с ярко накрашенными губами и такой профессиональной улыбкой, что сразу хочется купить всё, даже то, что вам не нужно.

— Здравствуйте, мужчина! Чем могу вам помочь?

Рабинович кашляет в кулак, поправляет галстук, которого у него нет, и говорит:

— Да вот, понимаете... надо что-нибудь подобрать. Моей жене. К 8 марта.

— Ой, какая прэлесть! — консультант всплескивает руками, как одесская мадам, увидевшая хорошую скидку.

— Что конкрэтно вас интересует? Кружевное белье? Эротическое белье? Может, что-то более... смелое?

— Белье, белье, — кивает Рабинович.

— Только вы на меня не смотрыте. Жена моя — женщина видная. Выше меня, и, как бы это сказать... корпусная. В плечах широкая, в бёдрах мощная. Так что вы подберыте, пожалуйста, подходящий размер...

Консультант понимающе кивает, прищуривается, оценивает Рабиновича, мысленно добавляет ему сантиметров двадцать вверх и столько же вширь. Быстро находит нужный вариант.

— Вот, посмотрыте, — она вынимает кружевной комплект.

— Размер семьдесят второй. Французское белье, натуральный шёлк, кружево ручной работы. Дорого, красиво, жена будет в восторге.

Рабинович осторожно берёт в руки комплект, поворачивает, разглядывает, вздыхает.

— Дорого? Ну, раз жена будет в восторге... ладно. Беру.

Он достаёт кошелёк, отсчитывает деньги с такой же осторожностью, с какой хирурги делают операции.

Консультант, чувствуя, что клиент "разогрелся" и душа и портмоне его открыты для покупок, решает не останавливаться:

— А может, и вы для себя что-нибудь подбероте? У нас большой выбор товаров для мужчин. Ну, например, для поднятия... — она выразительно поднимает бровь, —... мужского тонуса. Виагра, экстракты, спреи. Некоторые говорат — помогает.

Рабинович смотрит на неё, потом на подарок, потом на свои кожаные туфли, которые, кажется, тоже вздыхают.

— Я вас умоляю, — говорит он тихо, но с достоинством.

— Я когда увижу результат подарка... мне корвалол нужен будет. Скорее всего.

Консультант открывает рот, закрывает и понимает: в этом магазине она слышала многое — просьбы, капризы, мужские тайны, — но такая философия жизни встречается редко.

Рабинович прощается, забирает пакет, надевает кепку и выходит на солнечную Дерибасовскую. Подарок куплен, совесть чиста, а корвалол всегда в кармане. На всякий случай.

(в тексте нет орфографических ошибок, это попытка передать одесский диалект?)