Иван Иванович Сосницкий, гордость русской сцены, роль Городничего в "Ревизоре" сыграл так, что сам Гоголь пришёл в восхищение. И даже написал актёру записочку, в которой попросил Сосницкого выступить на сцене Театрального училища. Чтобы будущие актёры увидели эталонного и при этом живого Антона Антоновича Сквозник-Дмухановского.
Однако, для чиновника талант — ничто, так, лишние хлопоты. И когда Сосницкий, актёр уже немолодой и заслуженный, попросил прибавки жалования, директор Императорских театров Гедеонов ответил ему отказом. Потому что актёры, они же как дети, и баловать их вредно. Сосницкий, хранивший записочку Гоголя поближе к сердцу, возмутился от такой несправедливости и в порыве праведного гнева подал прошение об отставке, которое Степан Александрович, также человек вспыльчивый, под горячую руку и подмахнул.
На следующее представление "Ревизора" в театр пожаловал сам император Николай Павлович, большой поклонник Гоголя. И вдруг вместо густого баритона Сосницкого услышал скрипучий фальцет: "Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие... "
Известие в самом деле получилось пренеприятным. Император был очень недоволен и потребовал у Гедеонова объяснений. Как ни оправдывался директор, как ни ругал скверный характер Сосницкого, Николай был неумолим. Актёра пришлось вернуть и жалованье ему увеличить.
| 12 Mar 2025 | ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() |
| - вверх - | << | Д А Л Е Е! | >> | 15 сразу |
Еду в такси. Таксист, такой, знаете, типичный таксист. Он, наверное, родился сразу большим, волосатым, в кепке и за рулем. Едем. Таксист молчит.
Вот тут каждый должен воскликнуть: "Не верю! "Не бывает молчаливых таксистов.
Вот и я еду и удивляюсь. Смотрю на таксиста. Он на меня. Молчит.
Может обиделся? Может теперь принято
Дом у нас строят по соседству. Мужички допоздна возятся, с трубами, арматуриной какой-то. Говорят достаточно громко. Уж вечер. Мимо девица идет, а я провожаю ее взглядом и вдруг...
Диалог со стороны стройки:
— Куда ты, мать твою... Потекла уже!
Девчонка ощутимо вздрагивает, но шаг не прибавляет.
— Держи ее, курву, щас болт вкрутим!
Девчонка оборачивается. Стройка за забором, не видно ни рожна... Оттуда грохот, одна из секций забора начинает шевелиться!
— Митрич, давай!!! Не вырвется! — все это во всю глотку.
Девица предпочла не дожидаться развязки и припустила галопом. Забор покачался-покачался и остался стоять. Скрежет металла. Заинтересованный, подходу поближе, заглядываю в проем между секциями.
Два здоровенных мужика, мокрые, пытались прикрутить манжет к какой-то трубе, из которой хлестала вода...
Моя мать была подругой одного женатого мужчины, от которого я и родился.
Сколько себя помню в детстве, постоянного жилья у нас не было, все время скитались и снимали квартиры.
Когда мне было пять лет, мать познакомилась с очередным мужчиной и захотела быть с ним, но он поставил ей условие, что возьмет ее, если она будет одна.
Та
В далекие голодные времена я с подругами челночила из Туркмении в Польшу. Однажды на Крещенские морозы пришлось ночевать в Москве у моей тетки. Адрес и план своего дома она мне написала еще летом — от остановки автобуса идти поперек пустыря к третьему справа подъезду.
Ночь. Снега навалило с мой рост... Мы видим вдали цель — подъезд! Одеваем стопудовые рюкзаки и... пошли вперед!
Часа полтора мы пробивали тоннель в толще снега. Падали, материли всех и вся, начиная с правительства, заканчивая их единоутробными братьями — нашими мужьями-скотами ленивыми. Пришли злые, мокрые, уставшие..
Утром тетка спрашивает — Это не вы ли поперек пустыря перлись? Весь дом удивляется — кругом дорожки прочищены и песком посыпаны, а три бабы с баулами и матами полночи спать не давали... зачем-то через снег ломились! Еще и обсуждали кого-то из правительства..
Мы глянули в окно. Через пустырь виляла лохматая тропинка. По ней шли люди к остановке. Все-таки доброе дело мы совершили в состоянии обостренной дури!!

