лаял, он был генетическим бесстрашным убийцей, в общем такой привет из 90-х.

Тесть старался выгуливать его по ночам, ну вы понимаете. Кстати, что немаловажно, Доб хоть и был напрочь отбитый, но дрессировке в известном смысле поддавался — слово "мама" в его исполнении тянуло на Оскара, или на Канны, как минимум.

Как-то часа в два ночи они, значит, гуляли (маленький городок, не далеко и не близко от столицы), рощи, речка, околицы, панельные и частные дома, иногда по высоте больше чем те панельные. Ну и у одного такого хозяина дома был стаффор, тоже убийца надо сказать. Видимо его хозяин с пониманием относился к таким инстинктам, потому что стаффор гулял один (1-2 ночи), даже не совсем гулял, наверное, он охотился, может, был в засаде. Извиняюсь, что отвлекаюсь, но это все-таки была некоторого рода деревня — Доберман как-то нашел в кустах молоденького ежика с очень острыми и маленькими иголками, ежика потом выпустили, а пасть добермана какое-то время заживала. Вот. Ну и стаффор напал. Из засады, подло и совсем не по-товарищески. Не знаю, был ли расстроен доберман, может он был даже рад, может это было такое собачье счастье, но, как говорится, капканы их зубов сомкнулись на жизненно важных точках. Намертво. Если вы разнимали собак, то поймете. Тесть попытался. Он не хотел никаких летальных исходов в этой битве, и пытался всунуть палку в рот дебермана, чтобы ослабить хватку и оттащить, но получалось, что это только давало преимущество стаффору, который подло и со знанием дела улучшал свою позицию. Второго такого любителя животных рядом не оказалось, наверное он спал сладким сном, радуясь гармонии мира. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но тестю надоело, и он пошел домой, оставив двух любителей приключений наслаждаться этими самыми приключениями. Тесть был за справедливость, а противники друг друга стоили (ну не убивать же ему стаффора?!) Ну и четыре глаза убийц темной ночью, пусть и занятых друг другом, оставляют осадок, так сказать.

В пять утра он поднялся посмотреть, как дела у лучших друзей человека, оплакать проигравшего, или отдать должное победителю. Позиция была такая — доберман дожимал бездыханную тушку стаффора. Победитель был очевиден, а его оппонент не подавал признаков жизни. Так что разжать пасть добермана и оттащить его домой труда не составило. Как только хватка ослабла, прикидывающийся метвым хитрый, как оказалось, стаффор пулей исчез в сторону своего обиталища. Больше он не попадался. ПС Ни один ежик при этом не пострадал. Спасибо за внимание.

который не запаниковал и не испугался, был врач "Баффало" и ветеран боевых действий во Вьетнаме Джим Пиццутелли. Чтобы добраться от скамейки запасных до Маларчука, он потратил всего 14 из 136 драгоценных секунд, которые тогда разделяли жизнь и смерть. Пиццутелли мгновенно оценил ситуацию, засунул пальцы в рану, зажал разорванную вену и повел Клинта в раздевалку, где уже ждали остальные врачи.

"Я знал, что игру с "Сент-Луисом" смотрит моя мама. Когда я осознал, что произошло, то хотел просто уйти с площадки, чтобы она не видела, как я умру. В подтрибунном помещении я посмотрел на застывшие в ужасе лица окружавших меня ребят. Попросил привести священника и передать маме, что я ее люблю", — рассказывает Маларчук.

Пиццутелли тем временем отчаянно вытаскивал Клинта с того света. Он навалился на его шею всем весом: "Когда захочешь дышать, дай мне знак". Только Маларчук начинал задыхаться, Пиццутелли ослаблял давление — тогда кровь вновь начинала хлестать из раны. Так добрались до больницы.

Маларчуку наложили 300 швов, он потерял треть всей крови. Если бы порез оказался на три миллиметра выше, Клинт бы умер еще на стадионе. Если бы он защищал противоположные от выхода с площадки ворота, его бы просто не успели доставить в больницу. Если бы на арене не оказалось Джима Пиццутелли...

Уже на следующий день хоккеист отправился домой, а через 11 дней вышел на лед, и болельщики устроили ему овацию.

забавных совпадений. Удивительных.

Познакомился я в Чите на объекте моей командировки с одним парнем, мне тогда было около двадцати, ему — двадцать шесть. Он был командирован в Читу из Иркутска, я — из Ленинграда. Был конец восьмидесятых.

Не могу сказать, что мы в этой Чите с ним как-то особенно сдружились, но встречались по работе каждый день на протяжении пары недель. Потом я вернулся домой, а он остался, его командировка была длинной, по договору — чуть ли не полгода-год. Через пару месяцев я снова оказался в Чите — а он еще там, трудится. Ну, обрадовались мы друг другу, посидели-выпили. Прямо на объекте. Спирта с местным тонизирующим напитком "Бахмаро", что-то типа "Тархуна".

Как-то между прочим он сказал, что и Иркутск, и Чита надоели ему, надо в Ленинград перебираться. Ну, за рюмками я и забыл его эти слова.

Командировки мои закончились, уехал я в Питер. А через полгода он вдруг звонит мне, я, говорит, уже здесь, давай встретимся? Удивился я его неожиданному появлению, встретились. Ну, поболтали, туда-сюда. Приехал, говорит, Ленинград покорять. Может, бизнес какой организую, присмотрюсь к вашим делам, авось и мне что-то удастся. Пробую уже, пока получается не очень, но кое-что уже нащупал.

Между делом он и говорит, мол, выпирают меня из гостиницы, две недели прожил — все, изволь выселяться. Кто ездил в те годы по городам знает, что правила гостиничные в советское время были суровы. Я и пригласил его на время к себе в комнату моей коммуналки, перекантоваться.

Вот ведь — молодость! Я поставил ему раскладушку рядом со своим диваном, и в комнате не осталось свободного места. То есть — совершенно! Вот входишь в комнату — и только садись на раскладушку. 11, 3 квадратных метра. Да... Но ничего, дискомфорта не было. Днем он бегал по своим делам, я — на работу. А вечером мы пили. Весело, с шутками и хохотом.

Недели через две он снял какую-то квартиру, переехал туда. Мы еще какое-то время встречались поболтать на ходу, потом просто перезванивались, потом он женился на женщине, которая считала, что его знакомые обязательно должны быть ему полезны, а трепливые собутыльники вроде меня — пустая трата времени. Она была не только его женой, но и главбухом его собственной фирмочки "купи-продай", поэтому общаться мы почти перестали. А через несколько лет я и номер его телефона потерял.

Вы будете смеяться, но это все была предыстория...

Еще через лет 10-12 я про него вспомнил. Уж не помню, к чему и почему, но — вспомнил. Дай, думаю, найду его. Ну, наугад позвонил куда-то по старому номеру, он там уже и не живет. Но там могли знать его новый номер. Короче, вычислил, звоню ему. Снимает трубку — привет, узнал? Да, узнал, надо же! Как дела? Туда-сюда...

Вот, говорю, я тоже женился-развелся, сейчас приехал в гости к родителям, на Васильевский, от них и звоню, стою с трубкой у окна, смотрю с седьмого этажа их квартиры во двор...

А-а, говорит, ты на Васильевском? я тоже, говорит, перебрался на Васильевский, с женой и дочкой. а где ты на Васильевском живешь? на КИМа? так и я там же! а дом? а я в угловом, рядом! а окна куда? во двор? и мои!

Короче, выяснилось, что вот та фигура в белом банном халате на третьем этаже углового дома, расхаживающая по комнате с трубкой у уха, на которую я совершенно непроизвольно смотрел из своего окна во время разговора, это и был он!

Ну, была встреча, употребление напитков, обмен новостями, воспоминания, хохот. Какой-то у него был тогда бизнес вялотекущий, только на жизнь и хватало... А жена его тех же взглядов осталась, типа — о! , объявился, собутыльничек, зрассьте-не ждали!... Ну, понятно. Поскучнел он. Дал номер мобильника, попрощались. Потом пару раз я заходил к нему поболтать в его малюсенький офис-подвал (когда жена его отсутствовала). Потом он съехал и с этой съемной кваритры на Васильевском, а потом мы и перезваниваться перестали. Ну, жизнь развела, бывает. Тем более, что особыми друзьями мы как-то и не были...

Прошло еще лет 10-12. Вот именно столько, мне уже за сорок тогда было. И опять я решил его найти! Просто из интереса — как он там?

Выбрал во время обеденного перерыва на работе минутку, набрал его номер. Стою у окна, смотрю на улицу, через речку Смоленку, там на другой стороне новый корпус института Арктики и Антарктики поставили, питерцы знают. Смотрю на ряды окон этого корпуса, ну просто надо же на что-то смотреть?

Да, так вот, звоню. Снимает трубку. Узнал? Узнал! Сколько лет, сколько зим!... Ты как? Я так-то... А ты? Ну, что — я?... бизнес развалился, вторая дочка есть, жена помаленьку пилит... где работаю? да так, участвую в этнологических экспедициях на север... да, вот так жизнь забросила, бывает... а где сейчас нахожусь? да в институте Арктики и Антарктики у меня комнатка-кабинет есть, с видом на Смоленку.

Что??! , кричу я. На Смоленку? А на каком этаже? На пятом. А помаши в окно рукой! Машу, говорит.

И я его прекрасно вижу через реку, метров со ста пятидесяти!!

Ну, была встреча, напитки, обмен новостями, воспоминания, хохот... Но ведь — жена его та же, те же взгляды (только посварливей, вероятно). Да-а... Поперезванивались потом мы с ним раз несколько... Да и снова перестали общаться. Жизнь, знаете ли. Разная она у нас, у него и у меня, разные интересы, темп, да и вообще. Да и друзьями мы с ним никогда особыми не были...

Я все это к чему? Прошло еще 8 лет. Скоро буду повнимательнее присматриваться к случайным людям в чужом окне. Вдруг это он? Традиция, знаете ли....

LORD

задыхался и терял сознание из-за перегрузок и когда брат приходил домой с синяками размером с тело. Даже когда я окончательно терял веру в себя, ему хватало несколько слов, чтобы вернуть ее. Он очень гордился нашими успехами. Забегая вперед, скажу, что олимпийскими чемпионами мы не стали, но с братом на двоих у нас парочка кубков, минимум сотня медалей и сотне две грамот. Но я не совсем об этом. Когда я был на сборах в другой стране, позвонил брат и сказал, что отец пережил сильный приступ и лежит в больнице. Я не хочу говорить о своих чувствах, потому что я не хочу никого сильно грузить. Сборы были важными, но меня поняли и я уехал. Мне кажется, что жизнь — это самая ироничная вещь, которую я знаю. Когда отец пришел в себя, когда уже смог разговаривать, мы с братом были в ужасе, потому что максимум, что он мог рассказать о нас – это то, что мы его дети. Из его памяти исчезли большие куски, он очень хорошо помнил свое детство и юность, а остальное почти полностью забыл. Это было трудно, трудно поверить, а еще сложнее было смириться с этим. Нам пришлось познакомиться заново, я рассказывал ему о том, какой мы прошли путь и он очень сильно удивлялся, слушая то с каким восторгом мы о нем говорим. Вряд ли все отцы могут похвастаться этим... Забегая вперед еще раз, я хочу сказать, что отец после приступа прожил мало, до конца жизни он пытался, но не смог ничего вспомнить. Все что он знал о последних двадцати годах жизни, он узнал от нас, и я уверен, он снова гордился нами так же сильно, как мы восхищались им.