свой рассказ, раздёрганный, спутанный, хотя и интересный по теме и, безусловно, талантливый.

Все прочли этот рассказ и смутились: печатать его в таком небрежном виде было нельзя. Предложить Соболю исправить его никто не решался. В этом отношении Соболь был неумолим — и не столько из-за авторского самолюбия (его-то как раз у Соболя почти не было), сколько из-за нервозности: он не мог возвращаться к написанным своим вещам и терял к ним интерес.

Мы сидели и думали: что делать? Сидел с нами и наш корректор, старик Благов, бывший директор самой распространённой в России газеты "Русское слово", правая рука знаменитого издателя Сытина.

Я забрал рукопись Соболя с собой в магазин Альшванга, чтобы прочесть её ещё раз.

Поздним вечером (было не больше десяти часов, но город, погружённый в темноту, пустел уже в сумерки, и только ветер злорадно выл на перекрёстках) милиционер Жора Козловский постучал в дверь магазина.

За дверью стоял Благов. Я удостоверил его личность. Жора впустил его в магазин.

— Вот что, — сказал Благов.

— Я всё думаю об этом рассказе Соболя. Талантливая вещь. Нельзя, чтобы она пропала. У меня, знаете, как у старого газетного волка, привычка не выпускать из рук хорошие рассказы.

— Что же поделаешь! — ответил я.

— Дайте мне рукопись. Клянусь честью, я не изменю в ней ни слова. Я останусь здесь, потому что возвращаться домой, на Ланжерон, невозможно — наверняка разденут. И при вас я пройдусь по рукописи.

— Что значит "пройдусь"? — спросил я. — "Пройтись" — это значит выправить.

— Я же вам сказал, что не выброшу и не впишу ни одного слова.

— А что же вы сделаете?

— А вот увидите.

В словах Благова я почувствовал нечто загадочное. Какая-то тайна вошла в эту зимнюю штормовую ночь в магазин Альшванга вместе с этим спокойным человеком. Надо было узнать эту тайну, и поэтому я согласился.

Благов вынул из кармана огарок необыкновенно толстой церковной свечи. Золотые полоски вились по ней спиралью. Он зажёг этот огарок, поставил его на ящик, сел на мой потрёпанный чемодан и склонился над рукописью с плоским плотницким карандашом в руке.

Среди ночи пришёл Жора Козловский. Я как раз вскипятил воду и заваривал чай, но на этот раз не из сушёной моркови, а из мелко нарезанных и поджаренных кусочков свёклы.

Благов кончил работу над рукописью только к утру. Я прочёл рассказ и онемел. Это была прозрачная, литая проза. Всё стало выпуклым, ясным. От прежней скомканности и словесного разброда не осталось и тени. При этом действительно не было выброшено или прибавлено ни одного слова.

— Это чудо! — сказал я.

— Как вы это сделали?

— Да просто расставил правильно все знаки препинания, — ответил Благов.

— У Соболя с ними форменный кавардак. Особенно тщательно я расставил точки. И абзацы. Это великая вещь, милый мой. Ещё Пушкин говорил о знаках препинания. Они существуют, чтобы выделить мысль, привести слова в правильное соотношение и дать фразе лёгкость и правильное звучание. Знаки препинания — это как нотные знаки. Они твёрдо держат текст и не дают ему рассыпаться.

"Золотая роза". К. Г. Паустовский

приходит она на первое занятие, а в группе только двое. Вести урок бессмысленно, и она отправляется искать "народ". Заходит в курилку возле туалета, а там человек 10 режутся в карты на деньги. Выясняется, что это и есть ее ученики. Она пытается пригласить их на урок:

— Ребята, пойдемте в класс, психология – весьма интересный предмет, и в жизни она вам очень пригодится.

— Мы с психами общаться не собираемся, зачем нам тогда ваша психология.

Училка понимает, что продолжать в том же духе бесполезно:

— Не хотите – не надо. А раз урок все равно сорван, можно, я с вами в карты поиграю?

— А деньги есть?

— Есть немного.

Ее берут. Играют в "свару". Правила просты, но углубляться не буду.

Делают ставки, затем раздают по три карты. Пришли "очи" — есть шанс выиграть, не пришли – можно сбросить, потеряв ставку, а можно блефануть – подняв ставку, в надежде, что оппонент испугается. Но это только в общем, там много нюансов.

Объясняют, короче, этой новой училке суть игры и понеслось. К концу урока ребята оказываются обыграны, а все денежки – в кармане психологички. Они в недоумении:

— Ни фига себе, как же так, у нас же стаж, опыт, а вы только-только правила узнали и уже всех сделали?

А та довольная, пересчитывая деньги:

— Ну я ведь изучала психологию, знаю тонкости человеческого поведения, запросто могу определить, пришла вам карта или нет, блефуете вы или с тремя тузами сидите…

Деньги она ребятам, конечно, вернула. Но после этого случая ее предмет стал единственным в училище с почти стопроцентной посещаемостью.