прослушивании Светка провалилась, а меня взяли.

Встал вопрос: на каком инструменте будет учиться играть ребёнок? Ребёнок хотел на "пианине", но пришлось соглашаться на скрипку. Потому что, пианино – это дорого, и ставить некуда. А скрипка много места не занимает, и её можно купить у старших учеников за символическую плату.

Я слабо представляла себе, на что подписываюсь. Оказалось — это настоящая школа. И ходить в неё придётся ежедневно. И, помимо собственно обучения игре на скрипке, там будут другие предметы: сольфеджио, фортепьяно, оркестр, хор и ещё куча всего.

Оркестр. Это когда собираются трое бедолаг — две скрипки и виолончель — и пытаются играть в унисон. Постоянного преподавателя у нашего трио не было, и с нами занимался педагог, у которого в это время образовалось "окно". Со свободным кабинетом тоже случались проблемы. Поэтому урок по оркестру частенько проводился в закутке под лестницей. Отличное, кстати, место для осознания своих перспектив на музыкальном поприще.

Фортепьяно. Это же логично – мы выбрали скрипку, чтобы не покупать пианино, но пианино всё равно нужно. Не знаю, как выкручивались другие, а моя мама договорилась со своей знакомой, располагающей нужным девайсом, что раз в неделю я буду приходить к той заниматься. Владелица инструмента не излучала особого восторга от общественной нагрузки на своё имущество. И, когда я начинала разбирать этюды, она начинала причитания:

— Боже мой! Боже мой! Это не музыка, это сплошное расстройство инструмента.

Минут через 10 у неё приключалась головная боль. Ей срочно требовалось что-то принять и полежать в тишине. Моё занятие на этом заканчивалось. Очень скоро однообразное бездарное представление мне надоело, и я просто перестала посещать самодеятельный театр. Чтобы не расстраивать маму, дома я ничего не рассказала и стала симулировать занятия: в назначенный вечер одевалась, брала папку с нотами и уходила гулять по городу на часок.

И без того не слишком впечатляющие мои успехи замерли на месте. Преподаватель по фортепьяно каждый раз журила меня за невыученный урок и требовала больше заниматься. Я слабо оправдывалась:

— У нас дома нет пианино.

— Да, я всё понимаю. Но надо стараться, хотя бы по часу в день.

Я обещала, что буду стараться.

Но самым моим кошмарным кошмаром были концерты. Их проводили в актовом зале музыкалки по любому поводу: праздники, окончание учебной четверти, полугодия, года. Приглашались все педагоги и родители. Мои родители на них никогда не ходили: им хватало скрипичных концертов дома. А зря, занятное зрелище.

Не важно, какое произведение великих классиков я разучивала для выступления, на концерте неизменно исполнялась "Какая-то там пьеса для фортепьяно и чучела скрипачки". Потому что, стоило мне выйти на публику, как я впадала в ступор, практически — в анабиоз. У меня последовательно отключались зрение, слух и двигательные реакции. К этому времени я успевала на автомате проиграть несколько тактов, а дальше шли какие-то невнятные судорожные конвульсии. Аккомпаниатор доигрывала пьесу до конца, вежливые аплодисменты выводили меня из оцепенения, я кланялась и убегала со сцены.

— Как же так, — недоумевала преподаватель, — на репетициях же всё было великолепно.

А я не могла понять того маниакального упорства, с которым педагог тащила меня на подобные мероприятия. Возможно, она была адептом теории, что количество обязательно должно перерасти в качество, и, что со временем, когда критическая масса позора будет получена, я смогу чувствовать себя свободно под пристальным взглядом десятков людей. Главное – не сдаваться.

В силу своего юного возраста я ещё не знала красивого медицинского термина "невроз", но, когда концерты мне стали сниться по ночам, поняла, что занимаюсь не своим делом, и пора это прекращать. Я собрала всю смелость и решимость, на которые была способна, и заявила родителям, что в музыкальную школу больше не пойду. Мама с преподавателем пытались отговорить меня от столь необдуманного поступка, но я была непреклонна.

А с нового учебного года я записалась в тир в секцию пулевой стрельбы. И прозанималась там до окончания школы. Мне это нравилось, да и результаты радовали. Мама отнеслась к моему выбору с сожалением. Она почему-то была уверена, что хлеб музыканта лёгок и сладок. И что для девочки лучше мучить струны, чем бегать с винтовкой по пересечённой местности.

Много лет спустя мама спросила меня:

— Не жалеешь, что бросила скрипку. Была бы хорошая специальность в руках, могла бы неплохо зарабатывать.

Я не стала расстраивать маму и рассказывать ей, какие воспоминания у меня вызывает музыкальная школа, а просто отшутилась:

— Мам, а ты никогда не думала, что, как стрелок, я могла бы зарабатывать несравненно больше?!

вилка с ложкой, сверху всё это венчает кастрюля. И вся эта конструкция обязательно грохнется при мне и обязательно в самый неподходящий момент. Стоишь, наливаешь себе чай и вдруг за спиной — бабах! — и ты из тапок выпрыгиваешь от неожиданности, попутно роняя чашку.

2. Когда что-то читает, вместо закладок использует туалетную бумагу.

Причём, в туалете никогда не читает, но вот надо заложить — встанет и пойдёт кусок бумаги отрывать. Закладки свои никогда не убирает, поэтому изо всех книжек у нас торчат веером куски туалетной бумаги всех цветов и мастей. Эти же куски торчат из всей его спецлитературы, которую он периодически на работу таскает — уж не знаю, что там его сотрудники думают...

3. Когда с утра не нужно никуда вставать, просыпается и лежит в кровати - зевает. Но как он это делает! Без голоса, зато с характерным чпокающим звуком. Меня это обычно не будит. Будит нашу собаку, которая думает, что без неё что-то едят и начинает ломиться в спальню. Вот тут я уже просыпаюсь. Сколько раз ему говорила: ну дай ты мне выспаться в выходные, проснулся — иди в другую комнату и чпокай там хоть до опупения вместе с собакой, бесполезно.

4. Разговаривает с членом. Называет его ОХ УИ ЩЕМ. При этом за себя говорит басом, а за член — фальцетом. Ну вот где логика-то?!

до осмоса, короче, как для себя делают. Цель — обеспечить питьевой водой бедные деревни Африки. Основной благодетель — крупная американская компания совместно с благотворительным фондом: одним — заказ и репутационная плюшка, другим — возможность избавиться от чувства белолиберальной вины. Все оборудование пришлось везти из США, включая рабочих, потому что местное население еще не совсем освоило технологии гаечного ключа. Поставили в одной деревне пилот, оно даже заработало. Через день, правда, перестало. Причина: местные растащили всю систему на металл. Частично продали в качестве лома в городах, частично использовали в хозяйстве. Виноватые американцы не сдавались. Они снова привезли еще один пилот, попутно объясняя, что это — благо для всех. Диалоги строились примерно так:

— Это же чистая вода для вас, на годы вперед! Не надо ходить на реку, не надо болеть кишечными болячками. И не надо рыть колодцы! — белые люди давили на самое больное, на чувство лени.

— Мы и так не роем колодцы, — отвечали старейшины.

— Зачем рыть, вон река течет. Вы, белые, глупые совсем. Вода течет сама. Иногда по земле, иногда с неба.

— Но ведь она грязная! Вы же болеете от нее!

— Болеем мы потому, что так хотят духи. Или шаман соседнего племени.

Белые не сдавались. Они ставили систему еще два раза, она работала прекрасно, а потом ее все равно разбирали на металл. Хижина вождя обрастала ништяками, уши его украшали блестящие гайки, а в носу болтался манометр. Ладно, — подумали белые. Тут просто вождь такой. Надо попробовать в другой деревне. Но чем хороша Африка, так это постоянством отрицательного результата... Во всех деревнях станции разбирали. Иногда даже за часы. Более того, иногда оборудование растаскивали ночью из ящиков до установки.

— Вы все неправильно делаете, — сказали люди, прожившие в Африке пару-тройку лет. Систему надо огородить хорошим забором с колючей проволокой, поставить охрану, если будут собаки — еще лучше. Впускать людей надо по одному и постоянно смотреть за ними. Вождю нужно принести большой подарок, иначе он будет продавать эту воду своим же людям. А еще лучше просто привозить им бутилированную воду прямо к домам каждый день. Желательно в больших емкостях по 25-30 литров, чтобы их было сложно тащить в город на продажу.

— А не жирно им будет? — сказала благотворительная организация и свернула проект.

В Африке не нужно поднимать производство искусственно. Особенно производство еды.

До определенного уровня культурного развития люди при появлении лишней еды начинают больше размножаться, пока еды опять не станет в обрез.

Этот уровень культурного развития напрямую не связан с материальным достатком.

Поэтому если дать африканцам еду и продвинутые инструменты ее производства — через 30 лет мы получим 4млрд. малокультурных [мав]ров, которым нечего жрать. Цифры взял с потолка для наглядности.

Нужно строить школы и менять культуру. А материальные блага нужно раздавать постепенно, очень осторожно и только тем, кто уже не верит в Аллаха, местных божков, умеет пользоваться презервативами и понимает, что ребенок это не бесплатная рабочая сила, а ответственность и гемморой.