тысячи первый? Спорили повсюду. До крика и рукоприкладства. Спорили и мы, сидя в нашей редакции. Аргументы были разные, одна барышня даже стала рисовать в тетрадке 2000 плюсиков, чтобы доказать какую-то свою позицию. Бедняжка. Когда у нас кончились аргументы и мы стали переходить на личности, как музыканты в фильме "Веселые ребята", к нам в редакцию заглянул один оператор и сказал:

— Тут в соседнюю студию, пришел академик, сниматься в какой-то умной программе. Пусть он и будет нашим третейским судьей. Давайте его поймаем, прижмем и спросим кто из нас прав. И что бы он нам не сказал, все примем его ответ и успокоимся...

Это был матерый человечище: На вид лет 100. Действительный член всех академий мира. Физик, математик и т. д. первейшей величины.

Он лет сорок прожил в Америке, поэтому говорил по-русски с американским акцентом.

Мы его поймали и спросили. Ровно через секунду этот столетний старец улыбаясь — выдал:

— Ребятушки, представьте, что вы своей дружной компанией, пьете на природе водку. Водки у вас три ящика. В каждом ящике по 10 бутылок.

Теперь сами ответьте на свой же вопрос: А двадцатая бутылка водки принадлежит второму ящику или третьему...?

.....

... Мне лично сложно представить такого дебила, которого бы не смог научить ТАКОЙ учитель...

в СССР, стояли рядами станки 1930-х годов выпуска и успешно работали. И тот самый дедулька работал там, а ростом был полтора метра с кепкой, и его не было видно из-за станка, хоть и была сколочена деревянная решетка, на которой он стоял у сего станка и трудился на благо СССР. Токарем он был отменным, и нередко его искали, но так как росточком мал, его от входа и не было видно. Зато старожилы знали, что если из-за станка идёт дым, значит, он — на месте. Ведь курить он начал с малолетства и на работу шёл с авоськой папирос Беломор-Канал, и как заканчивалась одна, так он сразу прикуривал новую, и так шла работа до обеда. Он не курил только, когда спал, мылся и кушал. После трудового обеда все повторялось. А после смены он сам выносил ведро с окурками и шёл домой (с папироской в зубах, конечно).

Вот так, в один из дней после обеда, когда народ садится на улице покурить и посудачить, случился разговор о курятине. Не, не той, а в смысле злой привычке курить. И никак нельзя было обойти этот вопрос, не приведя в пример нашего дедульку. Мол, горбатого только могила... Ну и нашёлся чел, который громогласно заявил, что поставит ящик водки, если он бросит курить. Никто и ухом не повёл на сие высказывание, зная, что можно и ящик коньяка поставить, а это — ВСЯ месячная зарплата.

И тут,.. дедулька, докуривая очередную папироску, кладёт пачку Беломора на стол, гасит о край столика чинарик и говорит: "А чего это вы за меня все решаете? "

Кидает бычок в ведро и, в наступившем тишине, обращаясь к оратору, изрекает: "С тебя — ящик водки! "

Сначала никто не понял, а потом все дружно оценили его шутку и начали дико ржать... Ржали минут пять, пока шли в цех и ещё минуту когда он запускал станок. Потом стали переглядываться и подходить к нему лично, чтобы увидеть или не увидеть дымящейся папироски.. Так прошёл остаток рабочего дня в ожидании, когда же он закурит, но увы тщетно. Все сначала были в тревоге, потом в лёгком волнении, сменяющемся восхищением к концу недели. И только один человек был хмур. Нет, не хмур, а МРАЧЕН. Ведь придётся ставить ЯЩИК ВОДКИ....

Нужно отдать должное не только дедульке, который вот так в 5 минут бросил то, без чего нельзя было его представить. Мы говорим Беломор, подразумеваем Дедулю. Мы говорим Дедуля, подразумеваем Беломор. Должное отдали и тому, кто все таки после получки поставил ящик водки.

На мой вопрос, а как перенёс тяготы отсутствия никотина, уши в трубочку не сворачивались?

Нет, — говорит. Тянуло только после водочки, да в компании с курящими. Сказал же, что последнюю выкурил — все, слово держать нужно.

Для меня он долго был примером человека слова.

вступительных экзаменах проводилось три испытания: повторить спетую педагогом мелодию, воспроизвести ритмический рисунок хлопками в ладоши и спеть произвольную песенку.

В коридоре толпились родители и всячески щадили голоса и нервы своих деток: не пой, не кричи, не шепчи, выпей теплой воды, глотни сырое яйцо, не жуй жвачку, не чеши живот…

— Вы что петь будете? — спросила нас мама Иришки Кузиной.

— "Голубой вагон", — гордо ответила за меня бабуля.

— Как "Голубой вагон"? Его уже Женечка Саленек поёт!

— Ну, тогда… Песенку Чебурашки…

— Чебурашку Мурвета застолбила, давно уже!

— Лялечка, какие песенки ты еще знаешь?

— Из кота Леопрольда знаю.

— Все песенки из Леопольда заняты корейской семьей! Они оптом поступают!

Бабушка скисла.

— А что, одинаковые нельзя, что ли?

— Нет! Завуч просила разные, чтобы уши от однообразия не завяли!

— Ишь, уши… Лялечка, ну-ка?

— Про японского журавлика!

— Тоже занято! Слышала, как какая-то девочка репетировала!

Тут мы услышали мою фамилию, и бабуля подтолкнула меня ко входу в актовый зал. Я вошла и робко взобралась на сцену. Первые два задания я прошла на ура. Мои огромные прозрачно-желтоватые банты на туго заплетенных и собранных в корзинку косичках колыхались как оглашенные, словно их трепал суровый бекабадский ветер. В придачу к этому я не могла сильно открывать рот, так как скулы сводило натянутыми волосами и при всяком: "А-а-а", — мои глаза становились еще более лисо-монголоидными.

— Такая хорошенькая, умничка прям, — заколыхалась дородная Лия Львовна.

— Но худенькая какая, цыпленок, не кормят словно!

Я и вправду была очень худой, особенно конечности: тонкокостные, они висели как веточки — руки из рукавов белой блузы, ноги — из-под юбки-колокола.

— Что петь будешь, деточка?

Я стала срочно соображать. Мысли в голове из-за этой прически, казалось, тоже были натянутыми и бились от одного виска к другому.

— Эх, дубинушка, ухнем! Ух! — толстым голосом протяжно завела я любимую песню нашего садовника. Всякий раз, работая на участке, он напевал какую-нибудь песню из своего небогатого репертуара.

Лия Львовна поднесла руку к груди.

— Эх, любимая, сама пойдет, подёрнем, подёрнем, да ухнем! — детским басом залихватски вывела я.

Преподаватели отчего-то выпучили глаза и переглянулись. Ясно: надо петь что-то другое. Дубинушка — не по их зубам.

— Я передумала. Это неподходящая песня. Вот.

— Спрыгнув со сцены, я сделала глубокий вдох, мелким шагом пошла к учителям и гнусаво заныла:

— Вот господин хороший идет по мостовой. Подайте, Христа ради, червончик золотой…

Я протянула руку в просящем жесте и мысленно окунулась в роль просящей бродяжки.

— Нет, нет, Лялечка, — часть учителей сдавленно ржала, а Лия Львовна пыталась сохранить спокойствие, — давай что-нибудь нежное, про василечки-колокольчики…

Меня понесло. Трагично прикрыв веки и сложив руки на груди, я уныло затянула:

— Однозвучно гремит колокольчик

И дорога пылится слегка…

И уныло по ровному полю

Разливается песнь ямщикааааа…

На ямщике мой голос ушел слишком низко и мне пришлось надуться, чтоб вывести это: "…Кааа", — протяжно и значимо. Я поняла, что не вытяну петь про хладную грудь, и решила перескочить на подснежники.

— Лишь только подснежник распустится в сроооок… — Я закатила глаза и постаралась придать трагизма своему голосу, отчего мои банты на голове задрожали — и ноги тоже.

— Лишь только приблизятся первые грозы, на белых стволах появляется сок… Так плачут березы. так плачут березы…

Учителя не смотрели на меня. Они тряслись, они прятали взгляд, и я поняла, что очень расстроила их, ведь просили же, просили исполнять детские песни, а я — садово-огородные… Надо веселое… Вот! Есть!

Я залихватски топнула ногой и вразвалочку, как утка, припадая то на левую, то на правую и растопырив по-блатному пальцы, вращая глазами, исполнила:

— Йэээх! Цыпленок жареный, цыпленок пареный, цыпленок тоже хочет жить! Его поймали! Арестовали!

На этих словах я подпрыгнула к директору школы, грузному мужчине в костюме и выкрикнула:

— Велели: паспорт покажи!

Директор вздрогнул, а дверь в коридор приоткрылась и в образовавшейся щели появилось лицо моей бабули.

— Паспорта нету! Гони монету! Монеты нет — иди в тюрьму!

Учителя сдавленно рыдали от хохота, а директор махал руками, пытаясь остановить моё пение. Банты ожесточенно колыхались на моей голове, дергая кожу на висках в стороны, но боковым зрением я успела увидеть спешащую ко мне бабулю. Я заторопилась: времени оставалось в обрез.

— А он заплакал! В штаны накакал!

Пошел на речку сполоснуть!

Штаны уплыли! А он за ними!

Последнее, что я выкрикнула в зал, пока меня выводили, было:

— И вместе с ними утонул…

В коридоре стояла тишина. Потому что родители согнулись в беззвучном хохоте и вытирали глаза.

Так я поступила в музыкальную школу.