ПРО ИДЕОЛОГИЮ И ОГУРЕЦ

Спорят в интернете умные люди: почему в России до сих пор нет государственной идеологии? И обязательно выныривает кабинетный законник с пеной у рта: "Так статья 13 Конституции прямо запрещает! "

Ага. Прямо как в анекдоте:

— Товарищ сержант, а почему к обеду огурец не положен?

— Потому что НЕ ПОЛОЖЕНО!

Статью эту, кстати, никто переписывать и не собирается. Зачем, если её прекрасно обходят, даже не приближаясь? Висит себе, есть не просит. Причина другая, и она куда смешнее.

А давайте пофантазируем. Чисто теоретически. Представьте, что где-то наверху психанули и решили: хватит, надо оформить. Собрались. Председатель комиссии, два референта с папками, а в углу пристроился старенький помощник — из тех, кто пережил четырёх начальников и помнит, где в этом здании раньше была столовая.

Первый референт, молодой и старательный, кладёт папку:

— Вариант первый. Как нам самим было бы удобно. Читаю: "Существует Начальство, которое право всегда и во всём. Существуют остальные, чья обязанность — работать, терпеть и вовремя кивать".

Председатель читает. Медленно. Дважды.

— Складно. Очень близко к сердцу. А теперь закрой глаза и представь, как это зачитывают в программе "Время". Диктор. Голосом. Под музыку.

Референт закрыл глаза. Представил. Открыл. Побледнел.

И тут же всё понял. Раньше ведь как было: скажет кто-нибудь из чиновников, что государство ничего никому не должно, — скандал, отставка, через неделю забыли. Ляпнет другой что-нибудь про цены, которые всегда одинаковые, — мем, шутки, отставка, забыли. Частный эксцесс. Отдельно взятый человек не с той ноги встал.

А тут — подпись и печать. Уже не оговорка, а бланк. И в тот же вечер выясняется, что все эти слова, за которые людей увольняли, вообще-то и были государственной позицией. Просто раньше без бумажки, а теперь с бумажкой. Терпеть молча — это одно. Терпеть молча по закону, с росписью в получении, — совсем другое. Поднимется такая волна, что кресла зашатает по всему зданию, и удержат ли руль на таком заносе — вопрос, знаете ли, открытый.

Папку задвинули подальше.

Второй референт, опытный, выкладывает свою — с золотым тиснением:

— Вариант второй. Возвышенный. Великая цель, общая судьба, светлое завтра.

Все выдохнули. Красота же! Билборды обвесить, в школах петь, на въезде в город растяжку.

И тут в углу кашлянул старенький помощник.

— Простите великодушно. А сверять кто будет?

— В каком смысле "сверять"?

— Ну вот примем мы во вторник закон. И гражданин Пупкин из Саратова достанет вашу бумажку с золотым тиснением и спросит: в каком, простите, параграфе написано, что вот этот пункт четвёртый приближает нас к великой цели? Не вообще, а конкретно пункт четвёртый.

Тишина.

— Так он и раньше мог спросить, — неуверенно говорит второй референт.

— Раньше — мог. Только в ответ ему было: а с чем ты сверяешь, мил человек? Со своими кухонными фантазиями? А теперь он сверяет с нашей же подписью. И крыть нам будет нечем — не потому, что совесть проснётся, а потому что натянуть сову великодержавного пафоса на глобус нашего же законотворчества физически невозможно. Они перпендикулярны. Либо выполняй, либо объясняй в прямом эфире, почему не выполняешь то, что сам написал.

Председатель барабанит пальцами.

— Хорошо. А если совсем мягко? Убрать пафос, оставить простое. Чтобы людям было хорошо. Социальное государство, забота о человеке. Такое ведь никого не обязывает?

Помощник вздохнул так, как вздыхают только те, кто сидит в углу тридцать лет.

— Иван Иваныч. Это самое опасное из трёх.

— Да чем же?!

— Тем, что великую цель ещё поди измерь. А "чтобы людям было хорошо" измеряется в понедельник утром одной строчкой в квитанции. Пенсия, тариф, очередь к врачу, цена на яйца. И никакой Пупкин вам больше не нужен — у каждого дома лежит своя бумажка с цифрами, и эта цифра сверяется с нашей доктриной сама, без нашего участия. Мы, получается, своей же рукой выдадим всей стране по линейке. И каждый месяц будем проходить замер.

Долгая пауза.

— То есть, — медленно говорит председатель, — скажем как хотелось бы — тряхнёт так, что держись. Скажем красиво — придут с нашей же бумагой. Скажем по-доброму — придут с квитанцией.

— Именно.

— А если ничего не писать?

Помощник улыбнулся. Он ждал этого вопроса тридцать лет.

— Вот это единственный рабочий вариант. Нет бумажки — нет и линейки. Сверять не с чем, спросить не с чего, обещаний ноль. Зато говорить можно всё что угодно и сколько угодно — слова к делу не подошьёшь.

Все папки уехали в сейф. Комиссию распустили с благодарностью и премией.

А помощник, между прочим, схитрил. Не договорил.

Линейку-то они отобрали — но только у себя. Сейф свой, замок свой, что хотим туда и кладём, пусть там лежит и пылится. Вот только наши кухни в этот сейф не помещаются. И нас как-то забыли спросить, будем ли мы сверять вообще хоть что-нибудь.

А мы будем. Своей линейкой, самодельной, зато выдаётся бесплатно и без заявления в трёх экземплярах. Что считается по-человечески, а что не считается. Кому подать руку, кому не подавать. Как со стариками, как с детьми, как с тем, кто рядом живёт. Никакого тиснения, зато и отменить некому: постановление можно завернуть за пять минут, а привычку целого двора — попробуйте, я посмотрю.

И тут у них случается главная неприятность. Они-то думали, что, не написав идеологию, оставили место пустым. А место пустым не бывает. Его просто занимает кто-то другой, и хорошо ещё, если это мы.

Так что, когда спросят, кто разрешил, — отвечайте честно.

— А мы, товарищ сержант, разрешения не спрашивали.

П. С. Огурец, кстати, мы себе всё-таки взяли. Свой, с грядки. Оказалось, вкуснее.

Справка от врача, или Документ, который облегчает жизнь

Сквер перед поликлиникой. Скамейка. Две пожилые дамы — Мария Ивановна и Изольда Сергеевна — греются на солнышке и делятся житейскими новостями.

Мария Ивановна, прищурившись, вертит в руках сложенный в несколько раз листок. Она и очки нацепила, но толку мало — всё равно ничего

Старейший в мире 83-й Венецианский кинофестиваль завершен.

Спецприз жюри получил документальный фильм NAZA — это журналистское расследование снималось три года, картина не была заявлена в списках участников конкурса и появилась под занавес в статусе "фильма-сюрприза". Слово NAZA — акроним, используемый израильской

Сразу предупреждаю: это будет несмешно.

Можно пролистать страшную историю про клаустрофобию, и откуда эта гадость возникла.

Мне было восемь лет, были как и всегда, в гостях у сестры моего отца.

До этого мой папа подарил своей сестре подарок, который можно было достать только по " блату"— холодильник ЗИЛ.

Огромный,

Вот сижу я. Взрослый серьезный человек с взрослой серьезной работой и не менее взрослой серьезной второй работой

Я плачу налоги, варю суп и покупаю витамины

Сегодня мне звонили по делу, а я серьезным голосом отвечала, кому писать, куда обращаться и как поступать в случае если что

И тут в комнату заходит кот

И я стремительно глупею. И хватаю кота

И складываю губы трубочкой

И сквозь эту трубочку начинаю спрашивать, кто это тут самый толстый в мире котя, у кого тут такое пузико, такие лапочки и почему он такой утипусечный

Кот терпеливо ждет, пока я десять раз сделаю ему пффф, потрясу за все четыре лапы, пощекочу за ушами. Ему параллельно, кто тут котя, а уверять его, что он самый лучший и красивый в мире не надо, он это и так знает

Когда коту надоедает, он вытекает у меня из рук и бредет к миске заедать стресс

А я собираю лицо обратно, а оно не собирается и продолжает глупо и радостно улыбаться, кошмар какой, кто это там хрустит, это котя хрустит, котя голодненький, да? Да?

Татьяна Суслова