В историю эту, весьма похожую на анекдот, редко кто верит, но все это произошло со мной, и день этот я никогда не забуду — столько разных эмоций он вместил. Каких? Слушайте...
Случилось это летом 1980 г. в Москве в дни проведения Олимпиады. В ту пору я закончил 9-ый класс, был полон сил и надежд. И ухаживал за своей одноклассницей Светой — дочкой дипломата, которая потихоньку начинала отвечать мне взаимностью. Но была она неприступной и — к позору моему перед многочисленными друзьями — дальше, чем пощупать грудь через кофточку не допускала. К чему подробности — поймете позже.
И вот наступил день, когда Света смущаясь, пригласила меня к себе, сказав, что родители уходят то ли на баскетбол, то ли на волейбол смотреть (кто не помнит — билеты были жутким дефицитом, и если уж кто доставал — так ходили семьями и компаниями).
В назначенный час, тщательно помывшийся и надушившийся одеколоном "Саша", с букетом гвоздик и бутылкой "Медвежьей крови" (не судите строго) я был у нее на пороге. Света отворила дверь и предстала передо мной в потрясающем костюме. "Это мне папа из Италии привез" — гордо покрутилась она передо мной.
Опущу некоторые события, и вот наконец мы на диване, и я, предчувствуя, что вот сейчас свершится оно, заветное, стягиваю со своей подруги трусики. Та, хотя и с закрытыми глазами, но успевает сообщить мне, что трусики папа тоже привез из Италии. И в самом деле, трусики для тех времен были поразительны — белоснежные, шелковые, кружевные, невесомые — я на мгновение даже залюбовался ими, несмотря на иное зрелище, впервые в жизни открывшиеся для меня. И в этот самый миг в прихожей скрипнул замок и вошли родители Светы. В доли секунды я подскочил, застегнув штаны, а Светка успела накинуть на себя какой-то халатик. Оба мы в ужасе замерли. Родители не то, что к себе приводить мальчиков не разрешали, но и на дни рождения не всегда отпускали.
Однако отец ее был мрачен и даже, как мне показалось, не посмотрел на меня. Он достал коньяк, налил себе стопку, залпом выпил и сказал: "Умер Высоцкий". Простите мне в этом легкомысленном рассказе такую ноту, но из песни слова не выкинешь.
Оказалось, у Дворца спорта родители Светы узнали о смерти Высоцкого, и поскольку отец был его ярым поклонником, вернулись домой. В общем, мы сидели на кухне, слушали Высоцкого, у матери Светы на глазах были слезы. Стал хлюпать и я — простуженный на стадионе во время легкой атлетики. И — черт меня дернул показаться приличным — решил высморкаться, достал платок из кармана брюк и...
Я сразу понял, что произошла еще одна трагедия — и окончательно все понял, увидев, что сморкался в кружевную пену трусиков своей несостоявшейся первой женщины.
Бедная Олимпиада. Бедный Высоцкий. Бедная Светка. Бедный я. Месть отца была тяжела и неотвратима. Когда я уже выбегал в дверь, залитая слезами, Светка швырнула мне в спину трусики с криком: "Стирай их сам, козел!"
Я подобрал их и, честно говоря, храню их до сих пор — постиранные и уже пожухшие как память о своей глупой и счастливой юности...
* * *
Дождливым лондонским днём, а может и не очень, 1982 года жизнь 24–летнего студента изменилась навсегда.
Ранним вечером Бернарда Хэира разыскивала полиция. Он, как и всякий добропорядочный студент, денежных излишков не имел, а посему многие месяцы за свою студенческую лачугу не платил. А следовательно первой мыслью Бернарда стало то, что его
хотят выселить. Но вдруг Хэир подумал, что полиция могла искать его из–за матери. Дело в том, что последнее время она чувствовала себя далеко не лучшим образом.
Бернард звонит домой в Лидс. Опасения подтверждены: его мать в больнице и надежд на то, что она переживёт эту ночь, очень мало. Он мчится на вокзал, но всё же не успевает на последний поезд. Он садится на поезд до Питерборо, но опаздывает на пересадку до Лидса уже на 20 минут.
Бернард всего лишь бедный студент и на такси от Питерборо до Лидса денег у него нет. Но зато у него была отвертка и связка отмычек. Зачем он носил весь этот набор с собой, история, увы, умалчивает. Парень в отчаянии: он надеется по приезде в Питерборо угнать машину, добраться до дома автостопом, украсть где–нибудь деньги, что–угодно. По голосу своего отца, который сообщил ему новости о матери, Хэир понял: этой ночью она умрёт, а значит он доберётся до дома во что бы это ни стало.
"Билеты, пожалуйста" вдруг доносится до Бернарда, тупо уставившегося в окно. Он передаёт билеты проводнику, тот их пробивает, но не уходит и продолжает смотреть на своего пассажира. Бернард плакал, у него красные глаза, да и выглядит он как–то испуганно.
— У вас всё в порядке?
— Конечно в порядке. И вообще какое ваше, собственно, дело?
— Вы выглядите неважно. Могу я чем–то вам помочь?
— Да, вы бы могли свалить отсюда и заняться своими делами.
Но проводник, несмотря на угрозу в голосе Бернарда, никуда не ушёл.
— Если у вас есть какие–то проблемы, я здесь, чтобы помочь. За это мне платят.
Бернард пересилил желание применить силу и понял, что единственный способ избавиться от назойливого собеседника — выложить всё начистоту. И он рассказывает, что его мать в больнице и она умирает, что он не успевает к ней, что он немного от этого расстроен и был бы признателен, если бы его оставили в покое. Проводник встаёт, выражает сочувствие и желает удачи. И покидает вагон.
Но не проходит и десяти минут, как он возвращается к Бернарду, который уже начинает злиться.
— Послушай, как только мы прибудем в Питерборо, беги на Первую платформу что есть сил. Поезд до Лидса будет ждать тебя там.
Бернард ошарашенно спрашивает: "Что вы имеете в виду? Поезд опаздывает или что? "
Но никто не опаздывал. Проводник по рации связался с Питерборо и вот теперь целый поезд до Лидса дожидается еще одного запаздывающего пассажира. "Все будут негодовать из–за длительной задержки, но сейчас это не имеет никакого значения. Езжай домой и да благословит тебя Господь".
Через несколько мгновений Бернард бросается вслед своему спасителю, но не может найти слов. Когда он всё же выговаривает благодарности и спрашивает, как он может отплатить, проводник отвечает: "Если вы действительно хотите меня поблагодарить, в следующий раз, когда увидите кого–то в беде, помогите ему. И если этот кто–то захочет отблагодарить уже вас — скажите ему то же, что и я. Этого будет достаточно".
Ранним утром Бернард был у постели своей матери, Джойс, в последние её минуты. Каждый раз, вспоминая о ней, он вспоминает и этого кондуктора.
* * *
Друг мой, выпускник мехмата и светлая голова, родом из Орловской
глубинки. Занимается он какими-то полиномами в каком-то пространстве,
имеет кучу степеней и званий. Но родину не забывает. Тем более
родители его, дай им бог здоровья, еще там, в колхозе. Каждый год
приезжает в помощь. Одевает телогрейку, ушанку, сапоги 48 размера и
в коровник,
где отец скотником. Там сена вилами натаскает, тут навоз
уберет. В общем, отрывается от своих полиномов, как может. Бреется,
конечно, не каждый день. То есть видок еще тот. Ну, вы ученых знаете.
Колхоз, хоть и бывший, но крепкий, на хорошем счету у областного
руководства.
Приезжает комиссия из области. По вопросам реализации Продовольственной
программы. Черные волги, люди в галстуках брезгливо пробираются к
животноводческому комплексу. Встречает их зав. фермой с хороводом
образцовых доярок в накрахмаленных халатах. Рапортует об удоях,
приплодах. Хвалится трезвым и квалифицированным персоналом. Показуха, в
общем. Председатель комиссии фальшь чувствует:
— Ладно, — говорит, — вас послушать, так на ферме одни академики. А на
заднем дворе, поди, пьяный скотник валяется.
Идут на задний двор, — а там наш приятель чего-то вилами ворочает. Да
так неловко как-то — нет привычки у математика к такой работе, да и
мысли другим заняты.
— Ну, вот, пожалуйста! Во всей красе! Этот еще на ногах держится.
Наверняка, думает о том, как бы догнаться, — председатель доволен
продемонстрировать свою прозорливость.
— Что, любезный, медитируете? — с легкой издевкой подходит он к трудяге.
— Да я, признаюсь, задумался, — наш герой нимало не смутился при виде
важных персон.
— И о чем же, позвольте спросить?
— Ой, да вам не интересно, — отрешенно говорит ученый.
— Ну, проблемы, нужно решать вместе. Для того мы и приехали, — напирает
председатель.
Видимо, солидный вид собеседника, произвел на нашего героя должное
впечатление и он решил все-таки поделиться сокровенным:
— Да, похоже, в моей последней работе, я взял не ту нормировку
Гильбертового пространства. Сейчас думаю, не ортогонализуется базисная
система функций...
Надо отдать должное находчивости зав. фермы. Нимало с виду не
удивившись, она говорит:
— Да, ладно, Митрич, не грузи ты серьезных людей. Обсудим, как обычно,
на вечернем собрании. Придумаем.
* * *
Отец мой, кроме всего прочего — старый рыбак. Рыбак-спартанец, неприхотлив до крайности. Рыбачит с самого детства в наших, до сих пор диких, Приханкайских местах. Семьдесят лет уже рыбачит.
Не на продажу ловит, немного для себя, а остальное раздает – интереса ради, и вечной молодости для, рыбачит. Лет 45 уже не пьет, мозги, слава Богу,
в норме, но побрюзжать иногда, хоть и не многословно, может.
За все уже эти его дни рождения, уже давно не знаю чего ему дарить. Лет десять назад подарил спальный мешок. Самый крутой выбрал, до -35 по Цельсию. Что вы думаете. Едем ранней весной на рыбалку, еще лед не весь сошел. По ночам бывает до -10-ти.
Залито все до горизонта весенним половодьем, только деревья из воды торчат с островками. Предполагалось заночевать на одном из них. Поздно вечером управились, выбрались на сушу.
Спрашиваю отца: -Взял спальник?
–Неа, отвечает, — тепло уже, тем более в палатке!
— Немного поворчал на изнеженную молодежь. А сам в телогрейке, своей ровеснице, за годы насквозь пропитанной рыбьей слизью.
Разожгли на островке костерок, поужинали. Мы, с моим другом, традиционно пригубили, взбодрились, и прыгнули в стылую лодку, решив еще до утра проверить снасти.
…И заблудились. Вы бы тоже заблудились, ночью, в лесу, на лодке и в тумане.
Повезло еще, что с собой было. Уже светало, когда наткнулись на остров. Замерзли как собаки. От ожидаемых примет, костра, палатки и старого рыбака — ни следа.
От костра даже дыма не осталось, а палатка была, только она не стояла, а лежала свернутая в рулон, и с папой внутри. Говорит, тепло было, как и обещал.
В другой раз. Собираемся уже большей компанией, моих и отцовых товарищей. Человек семь, на двух джипах. Подъезжаем к моему другу, закидываем снаряжением его машину с экспедиционной корзиной на крыше – места для багажа навалом.
Ну мы и веселимся: Спиннинги-удочки, лодки, мотор, палатки, веранду, спальные мешки, большой раскладной стол со стульями, газ в баллоне, печь.
Папа долго молчал, глядя на все это непотребство. Но когда я уже садился за руль, и улыбаясь, посмотрел на него, ожидая реакции.
Он не выдержал: — Вы бы, [м]ля, еще бы гитару взяли!
А мы взяли)
P. S. А как душевно папа поет!
* * *
Поезд Воронеж-Москва, отправление 20.45. Попутчики: женщина лет 50-ти и молодой человек лет 25-ти, с билетами на нижние полки и мужчина лет 40-ка, сидят в купе и ждут отправления, втайне надеясь, что больше никого в купе не будет.
Буквально за две минуты до отправления в купе влетает симпатичная девушка лет 20-22 и кладет вещи на верхнюю полку (как потом выяснилось, она брала билет утром и места на нижних полках были распроданы). Ехать наверху Ирине (так звали девушку) не хотелось, и она, практически мгновенно оценив ситуацию, познакомилась и начала беззаботно болтать с молодым человеком (с целью очаровать его и поменяться с ним местами). У них завязалась оживленная беседа, плавно переходящая во флирт.
Все это продолжалось довольно долго, до тех пор пока не стало пора стелить постели. И тут Ира решила, что настал момент, когда ее собеседник с легкостью поменяется с ней полками и как бы между прочим спросила: "Саша, ты не возражаешь, если я буду снизу?". Ответ поверг попутчиков в дикий восторг: "Я не возражаю, но мы же в купе не одни...".
Всем стоило неимоверных усилий, чтобы не рассмеяться, а Ира молча забралась на свою полку и до самой Москвы ее было не слышно...
Истории для взрослых ещё..
