из Страны Советов.

Она вообще не воспринимала ни одного его слова, — даже в реальной жизни. Яростный, неистовый, идущий напролом, живущий на последнем дыхании, он пугал ее своей безудержной страстью. Ее не трогала его собачья преданность, ее не подкупила его слава. Ее сердце осталось равнодушным. И Маяковский уехал в Москву один.

От этой мгновенно вспыхнувшей и не состоявшейся любви ему осталась тайная печаль, а нам — волшебное стихотворение "Письмо Татьяне Яковлевой" со словами: "Я все равно тебя когда-нибудь возьму — Одну или вдвоем с Парижем! "

Ей остались цветы. Или вернее — Цветы. Весь свой гонорар за парижские выступления Владимир Маяковский положил в банк на счет известной парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы несколько раз в неделю Татьяне Яковлевой приносили букет самых красивых и необычных цветов — гортензий, пармских фиалок, черных тюльпанов, чайных роз орхидей, астр или хризантем. Парижская фирма с солидным именем четко выполняла указания сумасбродного клиента — и с тех пор, невзирая на погоду и время года, из года в год в двери Татьяны Яковлевой стучались посыльные с букетами фантастической красоты и единственной фразой: "От Маяковского". Его не стало в тридцатом году — это известие ошеломило ее, как удар неожиданной силы. Она уже привыкла к тому, что он регулярно вторгается в ее жизнь, она уже привыкла знать, что он где-то есть и шлет ей цветы. Они не виделись, но факт существования человека, который так ее любит, влиял на все происходящее с ней: так Луна в той или иной степени влияет на все, живущее на Земле только потому, что постоянно вращается рядом.

Она уже не понимала, как будет жить дальше — без этой безумной любви, растворенной в цветах. Но в распоряжении, оставленном цветочной фирме влюбленным поэтом, не было ни слова о его смерти. И на следующий день на ее пороге возник рассыльный с неизменным букетом и неизменными словами: "От Маяковского".

Говорят, что великая любовь сильнее смерти, но не всякому удается воплотить это утверждение в реальной жизни. Владимиру Маяковскому удалось. Цветы приносили в тридцатом, когда он умер, и в сороковом, когда о нем уже забыли. В годы Второй Мировой, в оккупировавшем немцами Париже она выжила только потому, что продавала на бульваре эти роскошные букеты. Если каждый цветок был словом "люблю", то в течение нескольких лет слова его любви спасали ее от голодной смерти. Потом союзные войска освободили Париж, потом, она вместе со всеми плакала от счастья, когда русские вошли в Берлин — а букеты все несли. Посыльные взрослели на ее глазах, на смену прежним приходили новые, и эти новые уже знали, что становятся частью великой легенды — маленькой, но неотъемлемой. И уже как пароль, который дает им пропуск в вечность, говорили, улыбаясь улыбкой заговорщиков: "От Маяковского". Цветы от Маяковского стали теперь и парижской историей. Правда это или красивый вымысел, однажды, в конце семидесятых, советский инженер Аркадий Рывлин услышал эту историю в юности, от своей матери, и всегда мечтал попасть в Париж.

Татьяна Яковлева была еще жива, и охотно приняла своего соотечественника. Они долго беседовали обо всем на свете за чаем с пирожными.

В этом уютном доме цветы были повсюду — как дань легенде, и ему было неудобно расспрашивать седую царственную даму о романе ее молодости: он полагал это неприличным. Но в какой-то момент все-таки не выдержал, спросил, правду ли говорят, что цветы от Маяковского спасли ее во время войны? Разве это не красивая сказка? Возможно ли, чтобы столько лет подряд… — Пейте чай, — ответила Татьяна — пейте чай. Вы ведь никуда не торопитесь?

И в этот момент в двери позвонили… Он никогда в жизни больше не видел такого роскошного букета, за которым почти не было видно посыльного, букета золотых японских хризантем, похожих на сгустки солнца. И из-за охапки этого сверкающего на солнце великолепия голос посыльного произнес: "От Маяковского".

приезжал в Москву то ли для сбора материалов для новой книги, то ли его потянуло на воспоминания — работая когда-то в Москве, он сильно влюбился в свою коллегу, сотрудницу посольства, тоже англичанку (по мотивам событий своей дипломатической службы он написал роман "Дипломат").

Дальше — вольный пересказ воспоминания Олдриджа об одном из событий этой поездки:

"Я шёл по улице Горького. Меня догнал какой-то мужчина и о чём-то спросил (русский язык Олдридж так и не выучил). Поняв, что я не говорю по-русски, он жестом поманил меня в соседнюю подворотню. Там находился ещё один мужчина. Они о чём-то переговорили, эатем каждый из них достал рубль, и они жестами предложили мне сделать то же самое. Я дал им рубль, и один из мужчин тут же на минуту исчез. Вернулся он с бутылкой водки, стаканами и тремя конфетами. Бутылку мужчины тут же откупорили, разлили поровну в стаканы и, чокнувшись со мной, выпили. Я выпил тоже. После этого мужчины сразу исчезли.

Выйдя на улицу, я сразу сильно опьянел, у меня закружилась голова. Тут ко мне подошёл русский полицейский, и я сказал ему единственную фразу, которую знал по-русски: "Я — заблудившийся американский писатель", на что он, ни секунды не задумываясь, ответил: "Пойдём, пойдём, Хэмингуэй! "

туда монетку (2 рубля как правило), крутишь несколько раз ручку и "выкручиваешь" оттуда круглую конфету или жвачку. Эти разноцветные жвачки рассыпаны под стеклянным куполом автомата и своим видом привлекают детей, стариков, бомжей и всяких милиционеров. В общем подошел я к автомату, смотрю — рядом со старым автоматом стоит еще один, такой же как и первый, только жвачка в нем по размеру была раза в два крупнее и стоила 5 рублей, а не 2 как в соседнем. Я еще удивился — думаю — что это? чупа-чупс что-ли, но вроде без палочки, во дают, думаю, как же ребенок такую жвачку в рот запихает? Но потом вспомнил что дети умудряются и не такие вещи глотать, думаю — дай прикола ради куплю Димону конфету, пускай порадуется. А Димон тут рядом стоит, покачивается маленько от тяжелой жизни... а он вообще человек такого склада — и не то сожрет если на халяву. Даю я ему 5 рублей, Димон засовывает монетку в прорезь, крутит и наконец конфета падает в специальную нишу, откуда Димон ее и достает. Недолго думая он засовывает ее в рот и начинает усиленно жевать, гад, даже понюхать мне не дал. Единственное что я успел рассмотреть - то что конфета была не однотонная как остальные жвачки, а какая-то полупрозрачная, да еще и с блестками какими-то.

Не особо обижаясь на Димона (пусть пьяный ребенок побалуется) направился я в рыбный отдел присмотреть себе какую-нить воблу или тараньку к пиву. Димон не переставая с остервенением жевать конфету пошел за мной. Тут подходит продавщица из рыбного и, не обращая на меня не малейшего внимания, не по детски орет на стоящего рядом со мной приятеля:

— Ты что это здесь жуешь?

Сказано это было близким к истеричному тоном и так громко, что я было решил что тетенька-продавщица уверена, что Димон украл это конфету из автомата, а не честно и трудолюбиво выкрутил ее за мои 5 рублей. Подвыпивший Димон так же явно оскорбился и, после непродолжительного раздумья, полез рукой в рот, гордо вынул оттуда половинку недоеденной конфеты и протянул продавщице со словами:

— Конфету из автомата! Хочешь и ты пожуй! В чем проблема-то?

От сбывшейся догадки у тетеньки округляются глаза и она, заливаясь смехом кричит на весь отдел:

— Это не жевачка! Это мячики пластмассовые!

Димон перестает жевать и тупо смотрит на кусочек разгрызенного пополам шарика, который он только что с наглым видом протягивал продавщице. Все покупатели и продавцы вокруг дружно начинают хвататься за животы, а Димон краснеет и убегает на улицу выплевывать изо рта пластиковые крошки. Вслед он слышит слова другой продавщицы:

— Автомат два дня назад поставили, а у нас уже с десяток мячиков покупатели съели! И надо ж такие зубы иметь!