Обедали тут с одной блогершей. Ну, как блогершей? Милая барышня, цветочек-незабудка, ребеночек. Что-то там "распаковка моей косметики", "меряю трусики с Вайлдберрис и сравниваю с трусиками с Озона", "как распознать арбузера" и "аффирмации на каждый день".

Oна неплохой художник и обещала испохабить мне за много денег мою стену в кухне киберпанковым изображением Ганеши. А еще — перекрыть, наконец, мой стол, с которого годами исторически отпадает вся краска – и даже сделать из него что-то типа "прованса". Закрасить потёртостями, покрыть золотом, патиной. Улучшить мою жизнь, сделать ее побогемнее. Создать у меня самой обо мне впечатление, что я — не конченная.

И вот сидим мы, немного ужинаем. Она – пьет винище в три горла, заедает это все ассорти шашлыка, ковыряет вилкой тарелки сырную и фруктовую, а я скромнейше пожевываю рукколу. Мимодумно рассуждаю внутри себя: нормальные у них доходы лет в двадцать-то. Неужели Ганеши столько стоят примерно? Я в их возрасте вынужденного дебилизма в ресторанах заказывала воду с лимоном. А наедалась уже дома, картошечкой. При этом, ресторан дорогой. Чтоб вы прям понимали – Новиковский. Там счет за это все тысяч семь. Потому что вино она пьет недешевое, даже я постеснялась бы такое заказывать.

Досидели. Зарождалась неловкая ситуация. Я обычно, особенно, если старше, успешнее – либо вот сама этот ресторан беру – и оплачиваю, либо делю общий счет пополам, потому что ну [фиг]ли тут вообще высчитывать. Но у меня – руккола, а у него – пир Валтасара. Неудобненько вроде бы получается. Приносят счет. Она его фотографирует, открывает свои там соцсети какие-то и чего-то постит туда зачем-то. Я ее спрашиваю – Мила. Мила зовут. А что ты делаешь, Мила милая?

А Мила запостила чек ресторана и спрашивает подписчиков, кто оплатит ей удовольствие. Через секунду начинает булькать приложение банка – и в Милу летят донаты подписчиков.

Нет, это не оценочный пост. Не пост зависти. Не пост возрастной идиотки, которая считает, что вот мы-то страдали, зарабатывали в поте лица, рожали в поле, носили водицу в вёдрах, готовили на костре в пионерском галстуке, а посуду мыли камнем в пруду. И вы тоже! Ваше поколение, которым мы оставим воздвигнутое нами здание – должны. Должны узнать, а почём фунт лиха. Но это пост удивления легкого. Ну, вот распаковывает она трусы. Ну, вот мажет рожу какой-то косметикой. Неужели этого, [м]лядь, достаточно, чтобы быть благодарной ей вот настолько, чтобы оплачивать шашлык в ресторане?

Спрашиваю её: у тебя так часто? Постоянно – говорит, – у тебя иначе? Это потому, что у тебя боль несоответствия. Понимаешь, меня кормят деды, в основном. Падкие на молодость, озабоченные. Им семь тысяч ввалить – как два пальца же. А вот ты, наоборот, милфа получаешься. И твоя аудитория – двадцатилетние мальчики. Ну, откуда у них семь тыщ? Вот и страдай, я сочувствую.

И такая у неё была умудрённая рожа, такая в этом всем циничная философия, что я плюнула на Ганешу-то, передумала. И вообще от впечатлений едва не расплакалась. В свои двадцать я заказывала воду с лимоном, а наедалась дома картошечкой. Зато знать не знала тогда о дедах, милфах и принципах монетизации на трусах, шашлыках и всей этой дичи.

Когда у меня депрессия – обожаю приходить на кладбище, сидеть над обрывом и смотреть на звезды, Тут всегда тихо, а атмосфера умерших помогает ощущать себя живее. Год назад ко мне часто стал подсаживаться дяденька и беседовать со мной о жизни. Он всегда хвалил мои успехи, поддерживал, когда у меня были проблемы с родителями или с девушкой, а иногда мы просто молча курили и смотрели на небо. Месяц назад у меня появилась возможность переехать в другой город и получить место в компании, о котором я всегда мечтал. Так сложилось, что это дяденька был моим единственным другом в этом городе, ну и так как я его всегда видел на кладбище, я был уверен, что он там работает сторожем. Решил я похвастаться и заодно попрощаться с ним. Прибегаю днем, а там другой охранник, начал расспрашивать его, а такого охранника у них никогда не было. Ну, думаю, не беда, значит, проведывал кого-то, а работает в другом месте. Решил я напоследок прогуляться к своему любимому обрыву и тут мой взгляд упал на могилу, а на надгробной плите его фото. Умер 7 лет назад.

Вспоминается студенческая пора... пришлось как-то и мне побывать... не "на картошке". "На морковке". Однажды всем студенткам (группа была чисто женской, ну, что вы хотите, — филфак) объявили, что с завтрашнего дня у нас — обязательная отработка в колхозе, каждой принести с собой по два ведра и мешок, будем собирать морковь.

Лет в пятнадцать мы с друзьями построили для себя площадку. У реки в парке. Парк название относительное, потому что природный. Площадка не Диснейленд конечно, но все по уму. Танцпол, качели, ринг, турник и еще много всяких нужных прибамбасов, типа сортир и прочее. Зацепились от электролинии, что шла на улицу Заречная и о-ля-ля. Танцы-шманцы-обжиманцы.

— На крайний случай Димона твоего уломаем — уж поди не откажется день с ребенком посидеть

— ДИМОНА?! С РЕБЁНКОМ?! Не дам!

— Ты чего орешь?

— Ты когда у него был в последний раз?

— Да я понимаю, что срач, пусть у нас посидит, за день поди не загадит

— Ты когда у него был в последний раз, я тебя спрашиваю?

— Не помню, летом наверное, а что там такое?

— Ты, значит, не в курсе...

— Ему ребята на день рожденья попугая подарили. Говорящего. Птица страшно дорогая, большая и страшно красивая. Когда дарили — уже умел говорить "Попка дурак" и ещё по мелочи.

— Так, уже интересно

— За это время птица у него не только не выучила ни одного нового слова, но и перестала говорить старые! Хотя жива-здорова. Новыми в его репертуаре (за полгода-то!) стали только три звука. Угадай, какие?

— Хз...

— Звук аськи, визг касперского и — хит, блин!

— СТУК ПО КЛАВЕ! А ты говоришь ребёнка...