Мстислав Ростропович рассказывал:
— В то время я был главным дирижером Вашингтонского оркестра. Мы очень дружили со скрипачом Айзеком Стерном и флейтистом Жан-Пьером Рампалем. Дружили втроем и всегда играли друг у друга на юбилеях… Оба они играли, кстати, и на моем 60-летии в 1987 году в Кеннеди-центре… И вот однажды — дело было в 1990 году — мне позвонили в Вашингтон и сказали: "Мы будем праздновать 70-летие Айзека Стерна в Сан-Франциско, потому что он там родился. Это будет в парке, на открытой площадке. Мы просим вас приехать". И тут мне сразу пришла в голову одна идея. Я им сказал: "Приеду только при условии, если никто не будет знать, что я там буду. Никто не должен об этом знать! Никому не сообщайте! И чтоб в программе концерта меня тоже не было. Скажите, что я занят. А вам я сообщу, каким самолетом прилечу. Мне нужна будет отдельная машина, чтобы я остановился в ДРУГОМ ОТЕЛЕ. Чтобы никто не знал, где я остановился. И последнее, что я прошу сделать: пришлите мне из оперного театра Сан-Франциско портниху и сапожника, который делает балетные туфли, чтобы снять мерку с моей ноги… Если вы на эти условия пойдете — я приеду, не пойдете — не приеду".
И они прислали! Сапожник, конечно, поражался размером моей ноги по сравнению с ножками балерин. Но вполне справился, сделав мне пуанты 43-го размера… Портниху я попросил сшить балетную пачку моего размера и блузку, а еще заказал трико и диадему на голову.
Организаторам я сказал, что приеду в Сан-Франциско заранее, приду за пять часов до начала концерта и мне будет нужна отдельная комната и театральные гримеры. Я буду там одеваться и гримироваться, но никто об этом не должен знать.
Все так и произошло. Никто не знал о моем приезде. Я пришел за пять часов до концерта, закрылся в отдельной комнате, и меня стали одевать и гримировать. Когда я понял, что они все сделали идеально, я надел пуанты и — уже перед самым концертом — пошел в общественную женскую уборную. Мне нужно было посмотреть на реакцию дам. И вот я вошел, а женщины продолжали заниматься тем, чем они всегда занимаются в уборных, — известно чем… Единственное, что я позволил себе там сделать: подойти к зеркалу и поправить диадему. Долго я там не находился, чтобы не заметили мой 43-й размер балетных туфель, каких у балерин не бывает. Словом, я оттуда ушел, и никто меня не узнал…
Дальше… Мне предстояло играть на виолончели "Умирающего лебедя" Сен-Санса. Почему? Потому что в программе был "Карнавал животных" с этим номером в сюите. А самый знаменитый американский актер Грегори Пек должен был читать некий новый текст, не соответствующий тексту Сен-Санса. Потому что они сочинили "юбилейный" текст из жизни Айзека Стерна. Словом, Грегори должен был читать, а Сан-Францисский оркестр исполнять "Карнавал животных" Сен-Санса, номер за номером. А мне нужно было играть на виолончели "Лебедя" после такого примерно текста: "Вот Айзек Стерн однажды встретил замечательную женщину, которая напоминала ему лебедя… Это была его будущая жена Вера Стерн"… (А жена Вера в это время сидела вместе с юбиляром — там, на лужайке, где огромное количество людей было вокруг)… Далее следовал текст: "И он увидел этого белого лебедя…. И он в него влюбился… И соединился с ним на всю жизнь"… Вот в это время я и должен был вступать с "Умирающим лебедем"…
Но как мне выйти на сцену? Я придумал — как… Во-первых, нужно, чтобы на сцене уже была виолончель и не было ее владельца-концертмейстера. Поэтому я договорился с концертмейстером группы виолончелей, что уже в самом начале концерта он сделает вид, что ему плохо! Он должен схватиться за живот, оставить виолончель на кресле и буквально "уползти" за кулисы. И он это сделал блестяще! Потому что сразу три доктора из публики побежали ему помогать!
А оркестр, между прочим, ничего не знал о моем замысле…
Дальше мне нужно было договориться с пианистом. Ведь он играет на рояле вступление к "Умирающему лебедю", а оркестр будет молчать (как и положено). Я сказал пианисту: "Ты начнешь играть на рояле вступление — эти медленные арпеджио „та-ра-ри-ра“, „та-ра-ри-ра“, „та-ра-ри-ра“, все одно и то же — и так будешь играть бесконечно долго, может быть, даже полчаса"…
Вот тут я и выплываю на пуантах, спиной к публике, плавно взмахивая руками, a la Майя Плисецкая… А надо сказать, я еще попросил поставить в углу сцены ящик с канифолью… И вот я доплываю до этого ящика и вступаю в него ногами, чтобы "поканифолиться"… Причем никто почему-то не смеется. Пока!.. Только оркестранты ошалели, потому что подумали: "Может, это его, Айзека Стерна, подруга, старая балерина какая-нибудь. Ему ведь 70, а ей, может быть, 65… И она пришла его таким образом поздравить"…
Тем временем я дошел-доплыл до виолончели… А пианист на рояле все продолжает занудно играть вступление: "та-ра-ри-ра", "та-ра-ри-ра" — уже полчаса играет…
И вот я, наконец, сел за виолончель на место концертмейстера, расставил ноги, как положено, и начал играть "Лебедя". А пианиста предупредил: когда я сыграю два такта начальной мелодии до того, как изменится гармония, — ты продолжай себе играть на тонике. И вот я сыграл эти первые два такта на виолончели и… остановился. Взял смычок и опять пошел к ящику с канифолью, и поканифолил смычок и подул на него… И вот тут раздался смех!.. Наконец-то дошло…
Разумеется, я все-таки сыграл "Умирающего лебедя" до конца. И должен сказать, я редко имел такую овацию, какую получил в тот вечер. Но Айзек на меня обиделся. Почему? Вера Стерн мне сказала, что он так хохотал, что… обмочился. Это, во-первых. А во-вторых, на следующий день в "Нью-Йорк Таймс" и других газетах не было портретов Айзека, а были только мои фотографии. Словом, получилось так, что я у него нечаянно отнял популярность. Конечно, ему было обидно: 70 лет исполнилось ему, и не его портрет повсюду, а мой — в образе "Умирающего лебедя"…
А 27 марта, в прошлую пятницу, Ростроповичу исполнилось бы 99.
| 30 Mar 2026 |   |
| - вверх - | << | Д А Л Е Е! | >> | 15 сразу |
Леонид Гайдай был очень храбрым человеком, и, может быть, по этой причине, его не трогали ни злые собаки, ни дикие звери, чувствуя в нём смелость и спокойствие. После окончания съёмок "Бриллиантовой руки" вся группа отправилась в ресторан "Медвежий угол". Там столики были в виде пней, а прямо в зале, в углу стояла большая клетка, в которой ради экзотики и привлечения посетителей содержался громадный бурый медведь. Леонид Гайдай взял на кухне буханку хлеба, открыл железную дверь и вошёл в клетку. Медведь страшно взревел от такой наглости, встал на задние лапы и пошёл на Гайдая. Все обомлели от ужаса. Гайдай же спокойно разломил буханку и сунул зверю в пасть: "На, Мишка, жри! "
Тот, как ни удивительно, съел хлеб и потянулся за второй половиной. Скормив ему буханку, Гайдай потрепал зверя по холке и благополучно выбрался из клетки.
История произошла не со мной, посему, за что купил, как говорится.
Выпросила моя благоверная себе поход в кино с подружбайками ("Секс в большом городе"). Ну и пожалста, не очень-то и хотелось. Хотя, после ее рассказа, очень пожалел, что сам там не присутствовал. Итак, полный зал народа (преимущественно представительницы прекрасного пола), иногда, правда, встречаются и затравленные, молчаливые парни… Моя сидит с подружками в нетерпении, как жежь, все сезоны сериала видели, все знают, а тут полнометражка, да с любимыми героинями, да в хорошей компании, да с отличным звуком, вобщем – мечта. Вот гаснет свет, начинаются рекламные ролики, по всему залу переговорчики, незлобивые окрики на опоздавших, которые топчутся по ногам и шарятся в темноте, аки слепые котята… Вот он! Начинается сам фильм. Зрителей уносит водоворот событий, любимой музыки, ослепительных улыбок главных героинь… Проходит минуты четыре и тут на фоне паузы, на весь зал звучит оскорбленный мужской голос – "[м]ля, да это не Терминатор! !! "
Жена говорит, что первые полчаса фильма помнит очень смутно…
История называется- вспомнить детство.
Основная проблема переходного возраста- когда кончается детство- это доказать себе и окружающим, что ты уже взрослый. И повезёт, если способы проверки на вшивость выбираются такие, при которых риск для жизни минимален. Здесь твёрдо действует правило – использование объектов,
Пошла устраиваться на работу в магазин в ТЦ.
Захожу и вижу парня, который учится со мной в институте, и который давно мне симпатичен. Я очень смутилась и ушла. Некоторое время думала, что делать. Купила печенье с предсказаниями. У первой же печенюшки спросила, как быть. Там было написано: "Попробуй – наверняка получится".
Я обрадовалась, собралась с силами и пошла.
Парень оказался [ч]удаком, на работу меня взяли и скоро повысили.
В общем, еда фигни не посоветует)