РПЦ и богатые люди России до революции 1917 г. приобретали много недвижимости в Святой земле. (Впрочем, этим занимались церкви и богатые люди многих стран). Покупались церкви, дома, виноградники, больницы, земельные участки и т. д. После 1917 г. много недвижимости было продано. К 1964 г. осталось около 70 единиц недвижимости.

Дипломатические отношения СССР и Израиля еще были, но отношения стремительно ухудшались. Приближалась война на Ближнем Востоке, СССР был не на стороне Израиля. (Война началась через 3 года, в 1967 г. , дипломатические отношения были разорваны).

В 1964 г. дорогой Никита Сергеевич решил продать всю недвижимость в Израиле. (Понимая, что в случае войны Израиль может ее просто конфисковать. Лучше продать сейчас, чем скоро остаться вообще ни с чем).

Тут начались юридические споры: собственником недвижимости может быть кто угодно, но только не правительство СССР. Дореволюционные купцы и церковь своего согласия не давали, акт дарения большевикам не подписывали.

Вопрос как-то разровняли, Израиль признал, что собственник — правительство СССР. И согласился выкупить недвижимость.

Была продана почти вся недвижимость, кроме нескольких объектов. Но Израиль не располагал достаточными валютными резервами. Приближалась война, все ресурсы шли на подготовку к войне.

Хрущев согласился принять оплату в виде товарных поставок — апельсинами. ("Грузите апельсины бочки"). Подписание соглашения прошло 7 октября 1964 г. Вошло в историю как "Апельсиновая сделка". (Как рассказ Марк Твена — "Великий говяжий контракт").

Апельсиновая сделка было одним из последних распоряжений Хрущева. А может и самым последним.

Вечером 12 октября находившемуся в отпуске Хрущеву позвонил Брежнев с требованием срочно прибыть в Москву. Хрущев прервал отпуск, прибыл и узнал, что он дорогие товарищи его скинули с трона и отправили на пенсию. Так Хрущев апельсинами завершил свою карьеру.

Но соглашение уже было подписано, вскоре из порта Яффа отплыли первые корабли с апельсинами. В одном из ящиков в СССР прибыл и Чебурашка.

Все прочли этот рассказ и смутились: печатать его в таком небрежном виде было нельзя. Предложить Соболю исправить его никто не решался. В этом отношении Соболь был неумолим — и не столько из-за авторского самолюбия (его-то как раз у Соболя почти не было), сколько из-за нервозности: он не мог возвращаться к написанным своим вещам и терял к ним интерес.

Мы сидели и думали: что делать? Сидел с нами и наш корректор, старик Благов, бывший директор самой распространённой в России газеты "Русское слово", правая рука знаменитого издателя Сытина.

Я забрал рукопись Соболя с собой в магазин Альшванга, чтобы прочесть её ещё раз.

Поздним вечером (было не больше десяти часов, но город, погружённый в темноту, пустел уже в сумерки, и только ветер злорадно выл на перекрёстках) милиционер Жора Козловский постучал в дверь магазина.

За дверью стоял Благов. Я удостоверил его личность. Жора впустил его в магазин.

— Вот что, — сказал Благов.

— Я всё думаю об этом рассказе Соболя. Талантливая вещь. Нельзя, чтобы она пропала. У меня, знаете, как у старого газетного волка, привычка не выпускать из рук хорошие рассказы.

— Что же поделаешь! — ответил я.

— Дайте мне рукопись. Клянусь честью, я не изменю в ней ни слова. Я останусь здесь, потому что возвращаться домой, на Ланжерон, невозможно — наверняка разденут. И при вас я пройдусь по рукописи.

— Что значит "пройдусь"? — спросил я. — "Пройтись" — это значит выправить.

— Я же вам сказал, что не выброшу и не впишу ни одного слова.

— А что же вы сделаете?

— А вот увидите.

В словах Благова я почувствовал нечто загадочное. Какая-то тайна вошла в эту зимнюю штормовую ночь в магазин Альшванга вместе с этим спокойным человеком. Надо было узнать эту тайну, и поэтому я согласился.

Благов вынул из кармана огарок необыкновенно толстой церковной свечи. Золотые полоски вились по ней спиралью. Он зажёг этот огарок, поставил его на ящик, сел на мой потрёпанный чемодан и склонился над рукописью с плоским плотницким карандашом в руке.

Среди ночи пришёл Жора Козловский. Я как раз вскипятил воду и заваривал чай, но на этот раз не из сушёной моркови, а из мелко нарезанных и поджаренных кусочков свёклы.

Благов кончил работу над рукописью только к утру. Я прочёл рассказ и онемел. Это была прозрачная, литая проза. Всё стало выпуклым, ясным. От прежней скомканности и словесного разброда не осталось и тени. При этом действительно не было выброшено или прибавлено ни одного слова.

— Это чудо! — сказал я.

— Как вы это сделали?

— Да просто расставил правильно все знаки препинания, — ответил Благов.

— У Соболя с ними форменный кавардак. Особенно тщательно я расставил точки. И абзацы. Это великая вещь, милый мой. Ещё Пушкин говорил о знаках препинания. Они существуют, чтобы выделить мысль, привести слова в правильное соотношение и дать фразе лёгкость и правильное звучание. Знаки препинания — это как нотные знаки. Они твёрдо держат текст и не дают ему рассыпаться.

"Золотая роза". К. Г. Паустовский