оболочку якобы "изысканности".

Целое поколение выросло в дискурсе: "Это вы там у себя в России пьёте водку — а я вискарик пью, не моложе 12-ти лет".

А тут для западников такой облом. В России, оказывается, появилась руккола, понимаешь ли, краснодарская. Да ради этого, что ли, люди жили? Вписывались в темки и встраивались в схемки, кидали, прогрызали путь к светлому будущему, освещаемому неоновыми логотипами престижных брендов и высочайшей калорийностью удачно сфотканных блюд?

Сказать ведь им, что, например, престижная итальянская приправа орегано — это всего лишь душица, которую моя бабка заваривала в детстве от кашля, они ж удавятся от ужаса бытия и несовершенства мира. А моцарелла — это если в молоко плеснуть скисшего вина — уксуса, говоря проще — и откинуть на марлю. В общем, неликвид, который пить никто уже не может, так утилизировать его хоть как-то.

А суши? Это когда нищий голодный рыбак, которого на берегу за блеск ножа просто зарубит любой самурай, сидит в море в своей лодке и, торопясь, срезает дольками мясо со свежепойманной рыбы, потому что развести огонь нельзя. Потом макает в уксус, потому что в рыбе весёлые червячки живут, а потом лезет холодной рукой в мешок с рисом, скатывает там комочек влажного и солёного от морской воды риса и съедает это. Причём панически оглядываясь, не видит ли кто.

Можно провести контрольный выстрел, рассказав, что такое фондю. Это когда нищий швейцарский крестьянин, обогревая зимой хату собственным теплом, ползёт в погреб — а там всё съедено — и собирает окаменелые обрезки сыра, чтобы разогреть их, и когда они станут мягкими, — туда сухари макать. Просто потому, что есть больше нечего.

Еще стоит напомнить, что единственное блюдо американской кухни — это украденная у индейцев птица, и мега-праздник беглого англо-переселенца (т. е. уголовника), который годами ел солонину и бобы. Вот мега-праздник у этого интеллектуала был — раз в год поесть большую запечённую птицу, украв её у местных, которых в рамках протестантской благодарности потом отравить исподтишка.

А престижный французский суп буйабес — это когда рыбак, живущий прямо в своей лодчонке, потому что даже на шалаш на берегу денег нет, продав основной улов, заваривает себе остатки рыбы, которую не удалось продать даже за гроши.

И на всё это смотрят живущие в стране, где буженина, расстегаи, блины с икоркой, стерлядь да двенадцатислойный мясной пирог, балык, кулебяка на четыре края и четыре мяса. Смотрят и офигевают. Потому что всё вышеперечисленное внезапно оказалось непрестижно — ибо это всё незагранично.

Да ешьте, сколько влезет, всё равно много уже не влезет. В человеке важен не вес, а то, как он его носит!

Спите, сколько хотите, у пенсионера — когда встал, тогда и утро. Не ждите, когда кто-то сделает вас счастливым, — налейте себе сами. Если вас незаслуженно обидели — вернитесь и заслужите. Не жалуйтесь на судьбу, ей с вами, может быть, тоже не сильно повезло.

Если жизнь после 50-ти вас не устраивает, примите ещё пятьдесят. И не берите от жизни всё — вдруг не донесёте. А идя исповедаться, берите валидол — вдруг батюшку прихватит от вашего рассказа.

Относитесь к себе с любовью, а ко всему остальному — с юмором.

Александр Ширвиндт

В начале слышен блатной музон, а затем, увидев издалека солдатика под фонарем, к нему подруливают пятеро ублюдков с кассетным магнитофоном.

— Эй, салага, дай померить очки (снимают, меряют)

Товарищ мой, абсолютно не боец, маленького роста очкарик. Замер и только испуганно пережидает издевки. Вот уже с него сняли шапку, второй снял ремень…

Пошли вопросы:

— А почему ты не куришь? Салабон, а где твой автомат? И тд. На носу ему сделали сливку. Ну и как водится пару саечек за испуг.

Я из темноты смотрел на это и задумчиво улыбался. Вы в праве спросить меня: Какого хрена ты задумчиво улыбался, когда пятеро ублюдков куражатся над твоим боевым товарищем!!!?

А думал я над жестокостью судьбы злодейки: Ведь эти пятеро несчастных уродов чувствовали себя королями куражась над маленьким солдатиком, но даже и не подозревали, что их жизнь в эту секунду дала трещину, и что на самом деле находятся они внутри глубочайшей задницы, а вернее внутри огромной подковы, скрытой от них в темноте. Эти бедные, злобные гопники, имели несчастье войти как раз в разрыв этой подковы, не заметив ее. Вот подкова превратилась в бублик. Огромный такой бублик, состоящий из трехсот пятидесяти рыл личного состава и все как и я загадочно улыбаясь, медленно, в полной тишине смыкались к центру. Когда эти пятеро все поняли, у них был такой ужас на лицах, что если их сфоткать, то можно фотками пугать нечистую силу.

Когда все закончилось, мы их отволокли в кусты. Я их не разглядывал, но о серьезности их состояния, красноречиво говорили малюсенькие шестеренки из магнитофона, лежащие под фонарем.