"Папа, их бин сер глюклих! " ("Папа, мне так весело! "), на нашего друга-туриста производят ровно нулевое впечатление. Подумаешь, пирамиды. Подумаешь, Эйфелева башня. Продуло меня на вашей Эйфелевой башне, вот и вся романтика.

Забавнее всего смотреть на гидов и остальных слуг туристов, не понимающих такого отношения русской публики. Гид ведь тоже человек, он не понимает, почему вчера французам было интересно, американцам интересно, норвежцам интересно, а сегодня пришли русские, и — зевание!

Да не просто зевание, а зевание — всей группой! Гид начинает думать, что проблема в нём.

Из-за этого случаются разные казусы. Например, интересное происшествие было в прошлом году в Трансильвании. Там находится знаменитый замок

Бран, где в своё время развлекался Влад Цепеш, он же Дракула. Для услады туристов замок давно превращён в аттракцион по типу комнаты страха — повсюду развешаны орудия пыток, из хитро припрятанных динамиков раздаются завывания, в подвалах кто-то всё время стучит, а несколько актёров по ночам ходят, завёрнутые в покрывала, и изображают привидений.

Ещё там есть один, самый главный актёр, который играет графа Дракулу. Он шатается по всему замку, одетый в красный балахон, каждые пять минут останавливается и орёт громким голосом: "Я — граф Дракула! "Причём это сопровождается раскатами грома, шипением, потуханием лампочек и свечей — ну, словом, действительно достаточно страшно. Для пятиклассника.

И вот, представьте, топает группа русских туристов по замку и — хохочет.

Увидели привидение:

— Эй, призрак! Покрывало ниже натяни — ботинки видно!

Дружный смех. Идут дальше — видят виселицу:

— А можно голову в петлю засунуть? Понарошку, ради интереса? Почему нет-то? Деньги же плочены!

Идут дальше — кто-то стучит и вибрирует этажом ниже. Реакция:

— Опять в подвале тряпки жгут, смеются!

Наконец, дело доходит до графа Дракулы. Тот, видя приближение русских пофигистов, понимает, что нужно придумать что-нибудь этакое, страшненькое. И он решает — забраться в одну из полуподвальных комнат и изобразить леденящий душу вой. Акустика в замке отличная, наверняка получится страшно!

Решив так, Дракула открыл первую попавшуюся дверь и зашёл в какой-то чулан, куда лет сто не ступала нога человека. Уже через несколько секунд оттуда раздался нечеловеческий, кошмарный, истерический вопль! Наши туристы так и вздрогнули. Но уже через мгновение все попадали со смеху — из чулана пулей вылетел граф Дракула, с перекошенным от ужаса лицом, а за ним гналась стайка живых, настоящих, летучих мышей!

Унучек, вставай, коров па́сти.

Бабушка родом из-под Гомеля, мягко, по-белорусски "чокает".

"Унучек" – это я, шестилетний подпасок. Сегодня наша очередь пасти коров. Бабушка обряжает меня, еще не проснувшегося, в дедов ватник, не по размеру резиновые сапоги и выпроваживает через калитку на улицу. Сонный, с бичом через плечо, загребая сапогами сырую еще деревенскую пыль, бреду в конец улицы – собирать стадо.

Останавливаюсь у крайней избы.

– Коро-ов выгоняя-я-ять!

На тоненький пацанячий голос распахивается калитка, и хозяйка выпускает свою буренку, смотрит на смешного сонного пастушка, не в силах сдержать добрую материнскую улыбку.

Коров подгонять и направлять не надо – сами знают путь. У нашей избы встречаю дедушку, он отворяет калитку, выпускает корову Зорьку и присоединяется ко мне. Домов на нашей улице чуть больше десятка, поэтому общее стадо невелико. Отдельной группой гуртуются овцы. Перед ними важно выступает длиннобородый козел бабки Анисиной. Черная комолая корова Ночка уже впереди всех – животина хитрая, с противным характером. Знает ведь: нельзя в овсы, что ждут впереди, по правую сторону от дороги, а все одно – норовит и сама туда нырнуть, и все стадо за собой заманить. За такие шалости можно и бичом по спине получить от злого объездчика Егорыча. Я спешу вперед, иду рядом с Ночкой, готовый в любой момент "окоротить" вредину.

…В полдень сытые коровы ложатся на поляне отдыхать. Задумчиво помаргивая своими добрыми глазами с большими ресницами, они мерно пережевывают свою вечную жвачку. Мне скучно. Иду в ближайший березнячок. Слюнявлю тонкую веточку и кладу на большой муравейник. Мелкие рыжие муравьи начинают героически обрызгивать "врага" своей кислотой. Облизываю веточку – кисло!

Вдруг замечаю совсем недалеко, на верхушке березы, белочку. Она тоже видит меня и изучает, нервно вздрагивая всем тельцем, рыжим хвостом, кисточками на ушах. Замираю статуей, держась рукой за тоненькую березку. Белочка молодая, любопытная. Она легко перепрыгивает с дерева на дерева, постепенно приближаясь ко мне. Видно, очень уж ей хочется узнать, что за зверь повстречался на ее пути. Наконец она оказывается на той самой березке, за которую я держусь рукой. Зверек осторожно, короткими шажками, спускается по стволу и… нюхает мою руку! Блестящие черные глазки-бусинки оказываются прямо напротив моего лица. Я тихонько двигаю пальцем. Белка стремглав взлетает вверх по стволу и вскоре исчезает из вида.

…После выпаса наша бело-рыжая Зорька степенно заходит через калитку во двор. Знает: там ее ждет угощение: "шалупайки" – картофельные очистки в самодельном лукошке. Рядом – чугунок с наложенной поверх горящих щепок травой – дымом назойливая мошка́ отгоняется. Бабушка садится на низкую, сколоченную дедовыми руками скамеечку, моет Зорьке вымя, вытирает чистой тряпочкой, смазывает соски смальцем. И вот уже в дно подойника начинает бить веселый квартет тугих молочных струй. Остро пахнет влажной, покрытой вечерней росой коровьей шерстью, дымком из чугунка, парным молоком.

…Я, уже сонный, лежу на печи, на овчинном полушубке. Внизу бабушка готовит ужин. Потрескивают горящие в печи дрова. Дед сидит под мерно тикающими часами-ходиками, сворачивает самокрутку.

И эта непередаваемая, ни с чем не сравнимая симфония запахов моего далекого теперь уже детства: пахнет овчиной, махорочным дымком, лежащей под боком кошкой, валенками у меня в головах, томящимися в горшочках драниками, теплой свежевыбеленной печкой.

Я – совсем малец – еще не понимаю, что именно так пахнет Счастье.

прекрасный день нам решили сделать гастроскопию. Не буду описывать эту унизительную процедуру, которая может нравиться разве что людям с определенными наклонностями, но без некоторых подробностей не обойтись.

Сначала жертве делают клизму (стеклянная пипетка с резиновой трубкой и емкостью), затем минут пять заставляют терпеть усиливающиеся позывы, потом в туалет и, наконец, в лапы к врачу. Врач был почему-то вьетнамец, то ли работал по обмену опытом, то ли что-то еще, неважно. Я отмучался, и следующим на процедуру пошел Гриша. Вернулся он раньше времени, красный от стыда и давящийся от смеха. С его слов и со слов присутствующих там медсестер удалось восстановить картину произошедшего. Медсестра вставила Грише клизму, подождала, как положено, пять минут (Гриша еще терпит) и тут увидела, что кончик стеклянной клизменной пипетки обломан.

Посмотрела на полу — нету. Вывод — обломался в заднице. Кинулась к врачу вьетнамцу (Гриша терпит из последних сил), врач, вникнув в суть проблемы, совершил свою роковую ошибку. Он забыл, что в Грише булькает водичка! Принятое им решение было, наверное, грамотным с медицинской точки зрения, но только не в этом случае. Доктор загнал корчащегося (думал от боли) Гришу на процедурный стол, поставил раком и заглянул ему в анус, проффессионально раздвинув руками Гришины ягодицы и при этом сказал: Ну-ка поднатужься. Как потом рассказывали медсестры, мощность залпа была такова, что, если бы не врач, перекрывший сектор обстрела, то пришлось бы отмывать окно. Звуковое сопровождение было оглушительным. Гриша, с легкостью в организме и тяжестью в душе, стремительно покинул место катастрофы. Последнее, что он видел, это стоящий посреди процедурной, обосраный с ног до головы горе-эскулап, повторяющий как заклинание: Спирт! Спирт! и содрогающихся от хохота медсестер, безуспешно пытающихся достать вату и спирт. Процедур в тот день больше не было"