Приятеля моего, педиатра Вадима Ивановича распределили из медуниверситета в глухой уголок Беларуси, но в принципе по телефону он сообщал, что ему редкостно повезло. Выделили не просто угол у древней старушки, а целый дом, оставшийся от умершего в конце девяностых деда. Вадим вооружился веником, ведром с водой, вымел из дома остатки прежней жизни. Первую неделю боялся, спал со светом. Призрак прежнего хозяина не желал уходить, стучал ставнями, скрипел полом, шуршал на чердаке. Потом привык и перестал пугать молодого чужака.

С рабочим местом тоже повезло. Из начальства древний, как КПСС главврач. Милейший дедушка, главные проблемы которого: огород, рыбалка и козы, которых он развёл в неимоверном количестве. Из напарников – несколько симпатичных медсестёр, присланных в район по распределению. От родителей пациентов – завсегда почёт и уважение. В больнице – горячая вода из крана, всегда можно помыться. Неплохо устроился. Из отрицательных моментов – те же пациенты. Был бы Вадим Иванович красной девицей – плакал бы по ночам в подушку. А так – только мне звонил, ругался. После окончания отработки уехал оттуда, хотя ровесник КПСС настойчиво предлагал ему своё место, а медсёстры руку, сердце и всё к ним прилагающееся. А истории про пациентов остались.

Однажды приезжает Вадим на вызов. Мол, у ребёнка пяти лет высокая температура, кашель, насморк. По адресу – обычный деревенский дом. Из-за забора надрывается лохматая дворняга. На стук и крики, а главное, на дикий лай охранника из дома никто не выходит. Вадим плюнул, открыл калитку, дал пинка сторожу, чтоб сохранить в целости ноги. И вошёл.

В большой комнате избы – дым коромыслом. За столом несколько тел в разной стадии опьянения. На столе – полупустые бутылки, закусь в консервных банках, огурцы, прямо на липкой клеёнке. Надкусанные и целые. Кто-то поёт, кто-то ругается.

— Хозяева где?! – орёт доктор, пытаясь перекричать бал в доме Ростовых.

— Чаво? – отзываются сразу несколько голосов.

— Хозяева, говорю, где?!

— Слышь, братва, а где Машка-то?

— Да где-то тут. МАШКААА!

Из-за занавески, отгораживающей кухню от столовой, высовывается опухшее и недовольное женское лицо.

— Кому что надо?

— Доктора вызывали?

— А-а-а, вызывали. Малой заболел.

— Где ребёнок?

— Там, — мать неопределённо машет рукой. Потом хихикает, её явно кто-то тянет обратно за занавеску.

Вадим идёт в указанном направлении. За печкой обнаруживается дверь. За дверью небольшая комнатенка, где на кровати лежит мальчишка.

— Ты больной? – спрашивает Вадим.

— Ага, — хрипло отвечает тот. – Воды вчера из колодца хлебнул, поплохело. Вода холодная. Мамка говорила не пей, а я выпил. Сам виноват.

— Подняться можешь?

— Ага.

Вадим осматривает пациента. Слушает хриплое дыхание маленьких лёгких.

— В больницу поедешь?

— Ага.

— Надо документы, и родителей.

— Нах… родителей, — солидно отвечает пациент. – Сами справимся.

И начал медленно одеваться.

Вадим подивился самостоятельности пациента и осторожно спросил. Просто так, чтоб разговор поддержать:

— А родители что вообще делают?

Пацан удивлённо посмотрел на доктора:

— Ты што, дядя, не видишь? Водочку пьют.

— Ага, — вздохнул Вадим. – И тебе наливают небось?

— Не-е, — серьёзно качает головой маленький пациент.

— Не пьёшь вообще?

— Не, не пью. Жавязал.

Пятнадцать лет прошло. А у Вадима Ивановича это стандартная отмазка на любой вечеринке.

— Не пью. Жавязал.

__________

А ещё в той деревне жила Валька. Валька – ЧДБ, часто и длительно болеющий ребёнок. Судьба у Вальки тоже не сахарная. Батька кого-то зарезал по пьянке – посадили. Мать гуляла, гуляла, да загуляла куда-то далеко, в город. Живёт Валька у любящей бабушки. Точнее прабабушки. Та ещё крепкая старуха, сама корову доит, сама огород перекапывает. Вальку в обиду никому не даст. Прошлым летом Вальку задразнили какие-то пацаны, так бабуля вооружилась черенком от лопаты и дала пацанам ….. (Ну, это не литературное слово). Пацаны приводили родителей на разборки. Бабушка взяла черенок потолще и повторила процедуру.

С тех пор Вальку никто не трогает. Вот только ЧДБ – вечно сопливый нос, зимой и осенью температура. Вадим у них, как на дежурство, раз в две недели, а то и чаще. Под эту лавочку и старушка со своими хворями. То "в грудях щемит", то "дыхать цяжка". А сама нарубит поросятам бурачных листьев, подхватит на горб корытце с этим месивом и тащит через двор. Вадим как-то тайком попытался приподнять пустое корытце. И понял, что рассказы про бабушкин черенок от лопаты, это не пустая болтовня.

— А чаго ж ты худы таки, доктар? – бабуля встречает Вадима стандартной фразой и силой усаживает за стол.

Мигом жарит яичницу со шкварками, вываливает на тарелку картошку в мундирах.

— Пакуль не зъяси – ниякага лячэння.

Вадима долго уговаривать не надо. С утра на ногах. Валька выглядывает с печки, у неё там гнездо. Куча цветастых тряпок, куклы-инвалидки. Прикроешь глаза – ну точно чеховский доктор на глухой деревне. Только с потолка провод свешивается с лампочкой. Да куклы у Вальки пластмассовые.

После лечения бабушка доктора просто так не отпускала. Выйдет Вадим из хаты, а в кармане, то печенька, то сырок. И отказываться неудобно, и понимаешь, что на "подарок" старуха потратила драгоценные копейки со своей маленькой пенсии.

— А однажды сую руку в карман, а там хруст какой-то и мокро. Я испугался, руку вытаскиваю, все пальцы в каких-то соплях. Ну, думаю, чудеса.

Вытряхнул Вадим карман, а там скорлупа. И понял, что случилось. Пенсия у старухи только через три дня. Видно, совсем с деньгами прижало. Так она нашла, что в доме было. Свежее куриное яйцо. И сунула в карман доктору.

— И не поверишь, — рассказывал мне потом суровый доктор, с седыми висками. Мне ведь уже под тридцать было. И пациентов я хоронил, и в детской онкологии подрабатывал. Ничего меня не брало. А тут иду по улице и реву над этим яйцом белугой. Накупил потом Вальке всяких кукол-шоколадок, притащил в подарок.

— И что?

— Знаешь как больно, когда черенком от лопаты по заднице лупят?

Для русского разгрузить вагон угля — это как для [мав]ра вагон мела.

Нельзя давать ИИ имена. Мама называет их как-то (не помню точно как, скажем, Маша или Сара). И они сразу начинают вести себя с ней очень заботливо.

— Адочка, как ты себя чувствуешь?

— Адочка, не волнуйся, эта проблема легко решается.

— Адочка, уже поздно. Ты не устала? Может лучше отложить до утра и пойти

Летом 99 года сидим с приятелем, бухаем.

Вдруг у него начинает брелок сигнализации пищать. Смотрим в окно, а там какой-то пе[тух] отгибает водительскую дверь его машины. А надо сказать, что до этого приятелю уже несколько раз били стёкла и ломали замки. Так что приятель впал в аффект, открыл окно и прыгнул со второго этажа на супостата, отчего тот с громким приятным звуком приложился головой об транспортное средство.

Пока я мчался в прихожую, кеды надевал, путаясь в шнурках, по лестнице и вокруг дома бежал — вор получил тяжкие телесные. С трудом оттащил от его окровавленной тушки развеселившегося амиго.

По итогам, подъехали, как в кино, менты и всех приняли. Меня отпустили через час, приятеля — наутро, воришка оказался в розыске за двойное убийство c отягчающими, и ему обрадовались, как родному.

Когда я уезжала учиться в другой город, родители сделали мне подарок — блокнот с советами. Это было начало 2000-х. Они реально его сами написали, как небольшую инструкцию по выживанию. От мамы там были списки: как стирать, что делать, если сломался утюг. Все четко, по пунктам, даже с картинками. А от папы советы, ну, скажем так, еще более жизненные. На последней странице его почерк: "Если вдруг совсем все плохо станет, сил нет, учеба бесит, парень бросил или просто фигово на душе — вари макароны, кидай туда две сосиски и тереби сверху сыр. Горячее ешь, запивай чаем. Все станет лучше, проверено". Честно, этот рецепт тогда не раз спасал меня. Сижу, бывает, реву над курсовой, потом вспоминаю и варю макароны. Работает.