это была четверка).

Но история не про это.

На втором курсе пошел я работать в маленькую, но гордую лабораторию точного литья при институте, в котором я и учился. Занимались мы в основном тем, что лили всевозможные бронзовые статуи, но бывало и для нужд института что-то творили. Соответственно такой предмет, как материаловедение стал для меня родной мамой. В отличии от всех своих сокурсников, я садился на первую парту и мирно беседовал с преподом об особенностях литья и послелитейной обработке металла (для меня это были не просто непонятные слова и формулы, а реальные процессы, влияющие на качество моей работы). Более того, сам препод периодически заходил в нашу сталелитейку, пропустить по рюмочке чая после трудов праведных.

И вот однажды отмечали мы сдачу очередного заказа. Все бы ничего, но на следующий день был экзамен по материаловедению. Время позднее, дорога домой дальняя. За экзамен-то я был спокоен (предмет знал), но на него было бы неплохо прийти. Но каждый раз, когда я порывался выйти из-за стола, препод меня каждый раз сажал на место: "успокойся, все сдашь, ща еще по рюмочке и разойдемся".

На следующее утро, не выспавшийся и не до конца протрезвевший прихожу я с немаленьким опозданием на экзамен. Одногрупники, которые уже познакомились с методами приема экзамена (препод, по ходу, мстил за все все кроссворды и анекдоты, разгаданные и прочитанные на его лекциях), глядя на мою кривую рожу, ехидно улыбаются.

Захожу я в кабинет, а он сидит за своим столом, щеку рукой подпер, такой грустный-грустный:

— О! Живой пришел. Давай сюда зачетку.

Пока не показал зачетку, мне никто не верил, что я сдал экзамен с первого подхода, менее чем за минуту и на 5.

до самых северных шхер. Команда почему-то называла СЧС непременно "пароходом" и упорно требовала того же от научных сотрудников. Команда эта вообще была весьма примечательной.

Как известно, многие моряки сильно пьют. Но сказать так про команду этого самого "парохода" – значит не сказать вообще ничего. Зарплата у мужиков была смехотворной, однако все они судорожно держались за своё рабочее место. Это были голодные девяностые годы, время дефицита, карточек на спиртное и всеобщего натурального товарообмена – пардон, бартера. После того, как в рейсе улов измерялся и взвешивался

"научниками", рыба поступала в собственность экипажа. Механизм её превращения в вожделенный напиток был отлажен чётко и действовал безукоризненно. Возвращающееся судно уже ждали на пирсе и на берегу многочисленные легковушки с заранее раскрытыми багажниками. И сразу по причаливанию рыба бойко менялась на громадные количества водки и спирта…

Пила команда неправдоподобно – до абсурда, невероятия, многодневного выпадения из реальности. В таком невыразимом состоянии люди постоянно жили, симулировали работу, на ходу засыпали, где и когда придется.

Капитан не отставал от подчиненных и люто пил с ними наравне. Говорить о каком-либо его авторитете было бы просто смешно. Команда, а частенько – и само судно были совершенно не управляемыми. Мой приятель рассказывал, как однажды в шторм рулевой в очередной раз отключился прямо в рубке.

Команда перепилась до беспамятства ещё раньше. Без руля и ветрил носился этот Летучий Голландец по ревущей штормовой Ладоге, сам по себе взбирался на гребни волн и скатывался в разверзшиеся пропасти. В рубке летал и с грохотом бился о стены спящий мертвым сном рулевой. А в кубриках катались и колотились телами в переборки бесчувственные рыбаки со своим адмиралом…

Ладожские штормы, как вы, возможно, знаете, весьма коварны. Мало того, что они налетают внезапно и бешено. Но на Ладоге ещё и волна особенная, скверная: амплитуда у нее большая, а длина – маленькая. Волны идут частым высоким гребнем, за одним крутым валом тут же встает другой.

Судно не скользит по водяным склонам, а зарывается в валы и падает с вершин почти отвесно. На Ладоге запретили даже использовать длинные морские баржи – бывало, они просто ломались пополам, когда нос и корма оказывались на высоких пиках соседних волн. В общем, маневрировать в штормовой Ладоге – большое искусство. И как выходил из всех этих передряг наш Летучий Голландец, вообще лишенный управления – это совершенно непонятно и уму непостижимо.

Но история, которая мне сейчас вспомнилась, со штормом не связана. Вышло так, что "пароходу" понадобилось зайти в устье реки Волхова и пристать к небольшой деревянной пристани. Команда была, разумеется, по своему обыкновению сильнейшим образом пьяна, но на ногах более или менее держалась. Однако, вопреки обыкновению, на сей-то раз требовалось не рулить абы куда в безбрежной Ладоге, а маневрировать точно и расчетливо.

Широко и бессмысленно улыбаясь, рулевой залихватски долбанул судно бортом о пристань и сбавил обороты. Брошенную с борта чалку на пристани поймали и быстро намотали на швартовую тумбу… Но тут рулевой вдруг неожиданно врубил "полный вперед". И рванувшийся "пароход", туго натянув швартовы, с корнем оторвал пристань от берега! Поскольку чалиться к ней сразу стало неинтересно, швартовы отдали, а отодранную пристань предоставили её собственной судьбе. Так она и поплыла потихоньку в

Ладогу, плавно покачиваясь на спокойных волнах седого Волхова, – вместе со стоявшими на ней несколькими "Жигулятами" и "Москвичом"…

Команда же озадачилась тем, куда бы таки причалить. И тут внимание озерных волков привлек двухпалубный пассажирский корабль, стоявший у соседней пристани. Он был велик и занимал её полностью, встать рядом с ним было бы совершенно невозможно. Однако капитану с рулевым пришла в буйны головы блестящая мысль: причалить к кораблю и уже через него всем сойти на берег! Сказано – и тут же сделано. Пароход снова бурно вспенил воду и, вихляясь по широкой синусоиде, на предельной скорости рванул к белоснежному красавцу. Не знаю, что подумала команда "пассажира", только что наблюдавшая скорую и страшную расправу с мирной пристанью. Ребята забегали по верхней палубе, отчаянно матерясь и жестикулируя. Возможно, они решили, что их собираются взять на абордаж…

Заложив крутой вираж, рулевой наш, видимо, затевал причалить к

"пассажиру" на всех оборотах, с шиком и виртуозной точностью. Вместо этого он с ужасающим грохотом бортанул двухпалубник так, что корпуса судов содрогнулись до основания, их и наша команды повалились с ног, и раздались громовой рёв и мат. От удара нас отбросило от высокого белого борта, как мяч, и, не снижая скорости, СЧС отвалил от помятого и ободранного им "пассажира". Но могла ли такая мелочь, как неудачная попытка причаливания, остановить нашего рулевого! Как атакующая акула,

"пароход" быстро выполнил крутой поворот и, не сбрасывая скорости, снова лихо взял курс на этот пижонский двухпалубник, непонятно чего такого о себе мнящий.

И тут с верхней палубы "пассажира" высунулись два матроса, держащих на весу над водой здоровенный запасной якорь! А их капитан, изрыгая мат, проревел в рупор, что при попытке подойти к борту на нас оный якорь немедленно сбросят, и что пройдет он через весь наш корпус насквозь, как сквозь масло, учитывая большую разницу высот. И вы знаете, это вдруг подействовало, несмотря на то, что никто из нашей команды вообще, казалось бы, не был способен что-либо воспринимать и хотя бы немного соображать…

Нехотя, под хоровые проклятия и комментарии в адрес этой жлобской команды пе[тух]ического "пассажира", наш Голландец сбавил обороты, дал задний ход и медленно, вихляясь и спотыкаясь, пополз обратно – в бескрайнее Ладожское озеро. На родные просторы. Туда, где нет ни дурацких, кое-как прикрепленных пристаней, ни снобов, которым взападло дружески подставить борт своему, казалось бы, собрату – рыболовному сейнеру, ни дурацких запасных якорей, которыми нехорошие люди могут вот так вот, ни за что, ни про что вдруг дать по голове честному моряку…

при исполнении трюков на высоте совершенно не меняется ни частота пульса, ни кровяное давление, не меняется ни температура, ни потоотделение…

С началом сюжета, сразу вспомнил историю тридцатилетней давности.

Строительство девятиэтажки близилось к концу. Как водилось в те времена,

Заказчик каждый выходной, отряжал команду работников в помощь строителям.

Работа поручалась нехитрая – женщины мыли – подметали, мужчины носили.

На крышу таскали утеплитель кровли — тюки с минватой, которую раскладывали по всей поверхности. На обратном пути выносили из здания строительный мусор и вообще всё лишнее.

Конструкция крыши гарантировала безопасность всех, там находящихся, т. к. по всему периметру здания был выложен кирпичный парапет, высотой больше метра. Казалось бы, что тут даже инструктаж по технике безопасности ни к чему. Да, вот хренушки!

Не первый день работал на стройке прикомандированный Саша П. Высокий симпатичный парень был предметом обожания многих девчат. Холостой и неженатый Саша к этому привык и без постоянного женского внимания не мог жить ни одной минуты. Он навьючивал на себя по два тюка стекловаты и, под восхищёнными взглядами соискательниц, бегал бегом, без передышки на крышу здания.

И пришло ему в голову обратить на себя внимание окружающих не только силушкой, но и смелостью необычайной. Или глупостью.

Начинался обеденный перерыв. Саша забрался на парапет, ограждающий крышу, и отправился по нему, по периметру дома. Увидел внизу выходящих из подъездов рабочих и, окликнув, заставил всех ужаснуться. Только и того, что успел обратить на себя внимание. Нелепо взмахнув руками, под леденящие визги зрителей, Саша полетел вниз. И пропал. Пропал из виду.

Это надо было такому случиться, что "Икар", как его прозвали, влетел в кузов грузовика со стекловатой, который стоял внизу в ожидании разгрузки. Полёт был настолько точным, что Саша даже не зацепил ни один борт машины.

В больницу его, всё-таки, увезли. К всеобщей радости, Саша оказался цел и невредим.

Но в больнице полежать ему пришлось. Нырнув с тридцати метровой высоты,

Икар буквально вонзился в тюки. Это сейчас минвата выпускается мягкая и пушистая, а тогда минвата называлась стекловатой потому, что представляла хаотическую массу мелких и острых стеклянных иголок.

К Саше персонально приставили молоденькую практикантку медучилища, которая три дня пинцетом доставала из него эти стеклянные колючки.

Через пару месяцев многие свидетели его полёта гуляли на их свадьбе.