В далеком 1992 году я, как молодой выпускник московского института, активно искал работу. И неожиданно — в первую очередь для самого себя — решил попробовать устроиться в одно совместное предприятие. Вот так просто: без связей и блата. Сегодня это равноценно устроиться "с улицы" в Газпром или Лукойл. Собрал нужные документы и, согласно предварительной телефонной договоренности, поехал на собеседование. Со мной долго беседовали, спрашивали обо всём на свете. Отвечал я легко и непринужденно, так как особо не верил в успех своего безнадежного дела.

Затем выдали анкету и я начал заполнять пустые графы. На последний вопрос "как вы можете оценить стиль вашей работы" я не задумываясь написал "делать надо хорошо, плохо (херово) само получается". Дня через два мне позвонили и пригласили на работу. Генеральным директором был холеный мужчина лет 45 с почти европейскими манерами и крепким комсомольским прошлым. Года через три я дорос до начальника отдела и был принят в закрытый клуб участников пьяных посиделок с начальством во время которых, как водится, решаются все вопросы. Во время одной из них хорошо поддавший генеральный директор вкрадчиво спросил меня: "А ты догадываешься почему я тебя взял на работу без рекомендации?". Я честно ответил, что нет. "Так вот. Ты единственный кто дал неординарный и по сути самый правильный ответ о стиле твоей работы. Я сам бы до такого не додумался. "Сказать, что я был горд собой это ничего не сказать. Мы по этому случаю выпили сепаратно на двоих.

Когда родители строили наш дом, мне было четыре года, но я хорошо помню это время. Никто не сидит без дела, все работают, все чем-то заняты, потому что все понимали — мы строим место, в котором проведем оставшуюся жизнь. Из-за того, что вокруг было много людей, само место, сам двор и дом казались наполненными жизнью. Был такой момент, когда стройка почти полностью закончилась, отец попросил, чтобы я оставил след своей руки на стене дома. Я приложил руку и на стене навсегда остался отпечаток моей пятерни. Я рос в этом доме, здесь мои родители провели старость, я часто сюда возвращался даже, когда вырос и переехал в другой город. Но с каждым годом и с каждым моим приездом что-то менялось: седели волосы на головах моих родителей, кое-где проседал фундамент, никто не ухаживал за садом и много деревьев погибло. Сейчас я почти не приезжаю туда, разве что раз в году, чтобы убраться во дворе. Родителей уже нет, дом никому не нужен, да я и не стал бы его продавать. А от нашей прошлой жизни осталось только одно: отпечаток руки четырехлетнего ребенка на стене покосившегося дома. Как все быстро утекает.

Мой друг работает в службе безопасности большой организации. Шеф ушел в отпуск, и поручил сидеть в своем кабинете, отвечать на звонки и контролировать картинку с камер наблюдения. Для него это оказалось просто подарком. В кабинете кассира Тани была видеокамера. Он и до этого любил на нее смотреть, а тут она весь день на экране компьютера. Их и так хорошие отношения поднялись на новый уровень. Бесконечные разговоры по телефону и последующие встречи после работы стали вызывать у них бесконечное желание общаться и видеть друг друга. Он стал ее уговаривать хоть иногда показывать топлесс на камеру, и она иногда стала его награждать этим. За время пребывания в кабинете начальника необычайно вырос его авторитет среди вахтеров на проходной. Оказалось, что айтишники по указанию начальника поставили им в комнату компьютер, показывавший картинку с видеокамер.

На меня обиделась хорошая знакомая. Живем рядом, иногда ходим друг к другу поболтать за бокалом вина, выпечкой друг друга угощаем и т. д.

Недавно ей сделали небольшую операцию. После выписки я, конечно же, зашла ее навестить, принесла тортик, шарики и цветы. Сидим, пьем кофе, и тут знакомая говорит, что врачи запретили ей месяц напрягаться и поднимать тяжелое, а дома уже такой срач, аж тапки к полу прилипают. И дальше идут ну очень прозрачные намеки на то, что какая бы я была молодец, если б по-дружески убрала у нее хотя бы на кухне (так и сказала: "Хотя бы! ").

Если бы она жила одна, как перст, я бы без вопросов ей всю хату отпе[тух]ила лучше, чем мистер Проппер. Но вообще-то у нее есть муж 35 лет от роду и две тринадцатилетние дочери-близняшки, кобылы выше меня на голову, косая сажень в плечах. Немного опешив, я поинтересовалась, почему не привлечь к уборке домашних? Знакомая с обидой ответила, что это их дело, а с моей стороны не очень красиво совать нос в чужой монастырь. Так я и не совала, пока меня не попытались назначить уборщицей при трех здоровых лбах!

Самое интересное, что рассказала эту историю коллеге на работе, а она такая: "Если попросили, надо было помочь, видимо, есть причина". Конечно, есть! Имя ей — наглость, [м]лядь.

Билл Гейтс выступил в университете Аризоны. Ударился в воспоминания молодости. Сказал, что когда был молодым, то смотрел из окна своего кабинета на парковку машин сотрудников. Замечал: кто рано сваливает с работы, а кто задерживается. Кто вовремя приезжает, а кто опаздывает.

Потом опыт показал, что нет связи между идеями, которые рождают сотрудники и временем их пребывания в офисе. Самые светлые головы могут просыпать, рано сваливать. Но потом родить гениальную идею. Другие могут не опаздывать, засиживаться допоздна, но так ничего выдающегося не выдать. Нет связи.

Леонардо да Винчи тоже обдумывал замыслы картин в лежачем положении, закрыв глаза. "Тайную вечерю" — полгода лежал. Думал. Чем вызвал возмущение аббата-заказчика: чертов художник, по хоздоговору аванс взял, полгода валяется, ни хрена не делает. Жалобу написал.

Был советский талантливый физик. Приходил на работу к обеду, слонялся по курилкам и буфетам. Потом, подложив под голову книги, часами дремал на большом подоконнике. У него, видите ли, есть "одна идейка" и он "думает". Такое наглое нарушение трудовой дисциплины вызывало праведный гнев дирекции и парткома. Обдумывателя идеек выгнали из института.

Позже любитель спать на подоконнике в рабочее время стал академиком.