У меня с братом пять лет разница (он старше), одна мама и разные отцы. Я ещё в детстве понял, что мой отец к нему плохо относится: его часто били, никогда не говорили ничего хорошего, отец запрещал ему есть продукты с нашего холодильника. При этом брат не держал зла на меня, покупал игрушки (на свои деньги с подработок), рассказывал мне всякие интересные истории, забирал из садика, а потом из школы. Он говорил, что я не виноват в поведении своего отца. Заступиться за брата было некому: матери было наплевать, а его отец умер очень давно. Помню, как забегал в комнату, когда отец бил брата, и пытался заступиться за него.

Когда мне было 11, брат начал отдаляться от меня, он редко бывал дома, плохо выглядел, позже мать узнала, что он бросил техникум, связался с компанией наркоманов, а вскоре и сам подсел. Она выгнала его и собиралась заявить в милицию, мол, он у неё украл дорогое украшение (потом оказалось, что она просто спрятала их в другое место и забыла). Я скучал по брату, но родители и слышать о нём ничего не хотели.

Шесть лет мы о нём ничего не знали, я думал, его уже нет. Несколько месяцев назад я случайно встретил его в магазине, он хорошо выглядел, я сразу бросился к нему, брат как раньше крепко меня обнял. Позже рассказал, что у него были серьёзные проблемы, его вытянула бабушка со стороны отца, с которой ему всю жизнь запрещала общаться мать. Она отвезла его в деревню, где у неё был небольшой домик, он вылечился, бросил всё это дело. Благодаря бабушке закончил колледж, а после и устроился на работу на Дальнем Востоке, куда переехал сам и сейчас приехал, чтобы забрать к себе бабушку. Как же я был счастлив его увидеть!

С родителями и сам сейчас не общаюсь, живу отдельно, а с братиком общаюсь, и всё так же люблю его, как и в детстве.

В конце 20-х Татьяна Пельтцер познакомилась с немецким коммунистом и философом Гансом Тейблером, приехавшим в Москву учиться в Школе Коминтерна. В 1927 году она вышла за него замуж, а в 1930 году супруги переехали в Германию. Там Татьяна по ходатайству мужа вступила в Коммунистическую партию Германии и устроилась машинисткой в Советское торговое представительство. Там в пивной слушала выступление Гитлера. Уже совсем скоро мужа Пельтцер, члена Коминтерна, коммуниста, Гитлер бросил в концлагерь, а Татьяна Ивановна уехала в Россию.

Много лет спустя Ольга Аросева, Галина Волчек и Татьяна Пельтцер, которой было уже за 70, отдыхали в Карловых Варах. И на встречу к Пельтцер приехал ее бывший супруг. Они не виделись много лет, у каждого своя жизнь, но встретившись, ходили, взявшись за руки, не расставаясь ни днем, ни ночью.

И вот, когда дружная компания расположилась под тентами летнего кафе, Волчек, глядя на эту волшебную пару, задумчиво сказала: "Какая же тварь, этот Гитлер, какую любовь разрушил... "

На что бывший член Коминтерна, узник концлагеря, жертва нацизма и муж Татьяны Ивановны Пельтцер Ганс Тейблер заметил: "Да, конечно, Гитлер был очень нехороший человек, на нем много грехов, но в нашей разлуке он не виноват. Я у Танечки нечаянно обнаружил в кармане фартука любовную записку от моего лучшего друга... "

Пауза. Аросева: "Танька! Так ты, выходит, б.. дь, а не жертва нацизма?! "

Я тогда совсем недавно получила права и водила очень осторожно. Когда нужно было перестраиваться из одного ряда в другой, я поворотник включала и ждала большого промежутка между машинами, или пока меня пропустят. Однажды в сложном месте на дороге никак не получалось перестроиться. За мной уже целый паровоз из машин скопился: сигналят, объезжают, кулаками грозят. А я губы кусаю и чуть не плачу: никак мне в этот поток машин не влезть безопасно. Вижу еще в зеркало заднего вида из-за меня грузовик встал сзади; ну думаю, из этого сейчас водила выскочит и вообще драться полезет. Смотрю, а он уверенным движением выруливает передней половиной грузовика на ту полосу, в которую мне надо, таким образом перегораживая всю дорогу и не давая никому проехать, и дальним светом мне мигает: проезжай, мол, трусишка. Я сначала не поверила, медленно перестроилась, потом посмотрела на моего спасителя. Он улыбался.

На пятом курсе мы пошли на педагогическую практику. Мне достался восьмой класс. Нам сказали, что это самый сложный класс по дисциплине – переходный возраст. Потому я и побаивался. После пассивной практики стал вести уроки сам. С дисциплиной было, и правда, совсем не просто. Но где-то в самом начале я нечаянно совершил педагогическое открытие

Савелий Крамаров: "Я не знаю как попали в кино Жан Гобен или Вячеслав Тихонов, а я, Савелий Крамаров, попал в кино... по несчастью, из-за своей внешности. Уже потом я узнал: то самое, что вы видите на фотографии, называется фактурой. Вот это страшное слово и определило мою творческую жизнь, и не только творческую... Я помню ещё в школе, если кто‐нибудь