пакетом акций "Газпрома".

Я с удивлением смотрел на его дом и охреневал — сколько же у него было денег!

А ещё он был интересным рассказчиком, и мы с интересом слушали, как они осваивали Западную Сибирь в семидесятых годах.

Как-то я задал ему вопрос: "Почему Виктор Степанович Черномырдин так косноязычно говорит? "

— Понимаешь, Сол, он разговаривал всю жизнь только матом, а перед камерами ему приходится думать, чем заменить [м]ля и ё[ж] твою мать! Его боялись все, потому что он был крут и скор на расправу, мог за пьянку и в морду дать, на медведя один ходил! Я только однажды видел, как он ничего не смог сказать и не сделал.

Строили мы знаменитый газопровод Уренгой-Помары-Ужгород. Сроки были жёсткие, мы ежедневно по яйца в грязи, мошка, тягачи буксуют... И тут Витька с Рэмчиком приехали с проверкой. Сапоги, костюмы, польты. Короче, модные такие перцы. Идём вдоль трубы, все суетятся, начальники рангом поменьше и бригадиры бегают как ужаленные, рабочие работают и только какой-то сварной в фуфайке сидит на трубе и не работает.

На досточке у него хлеб, сало, лук и початая бутылка водки.

Когда мы подошли, он налил уже второй стакан водки, выпил и закусил луковицей.

На Витьке лица не было, он покраснел и стал матом орать на мужика:

— [м]лять! Да я тебя сейчас отмудохаю! Я тебя, сс@ка, по тридцать третьей без выходного пособия!..

Мужик молча посмотрел на него и налил себе третий стакан, сплюнул беломорину и выпил залпом!

Витьке сделалось плохо! Он, задыхаясь, твердил одно:

— [м]лять! Убью ссуку!

Видя, что на мужика это не произвело никакого впечатления, Черномырдин спросил:

— Ты кто такой?

— Я сварщик, а ты кто?

— Я генеральный директор, — прохрипел Витька.

Сварной закурил беломорину и спокойным тоном поинтересовался:

— Ты коренной шов сварить без брака можешь?

Витька при этом вращал глазами и хрипел.

— А забивочный и чистовой? Нет? Тогда иди отсюда нах[рен]!

После чего выплюнул беломорину, опустил маску и стал варить.

Витька, как рыба на берегу, хватал воздух ртом, но сказать ничего не мог.

Потом повернулся и со всей своей свитой пошёл дальше, сказав только одну фразу:

— Ну ё[ж] твою мать!

Сварного никто не уволил, потому что таких спецов можно было сосчитать на пальцах одной руки. Остальные могли варить только какой-то один шов, а такими мастерами никто тогда не разбрасывался.

Названия швов я мог и забыть, как они на самом деле правильно называются.

Но вот коренной шов запомнил отчётливо.

Да, эту историю я упоминал раньше в комментах так что кому то она может показаться знакомой!

действующий элемент которой – пьезокерамика.

Пьезо-то она пьезо, но твердости и хрупкости вполне фарфоровой. А пылевидные отходы обработки – страшный аллегрен и канцероген. Как следствие, производственное оборудование для нее дорогое и по начальной стоимости, и в эксплуатации (устанавливаться должно в специально оборудованных помещениях), а износ рабочих органов, также весьма недешевых, высокий.

Ну, а разработчикам дело приходилось иметь в основном с нетиповыми штучными пластинами, так что, по крайней мере черновая ручная разделка керамики была для "яйцеголовых умников" делом обыденным. Вручную пилили керамику обычной слесарной ножовкой, заправленной вместо пильного полотна нихромовой проволокой. По линии будущего распила насыпали грядочку тонкого корундового порошка, капали на нее керосину с некоторыми маслянистыми добавками, и – пилите, Шура, пилите! Микрозернышки абразива въедались в вязкий металл, так что пиление хоть и шло, но еле-еле, по чуточке. По мере углубления запила остатки пилящей кашицы подгребались в образовавшуюся канавку, а проволока часто рвалась – корунд ведь и ее тер. Сверловка – аналогично, только на настольной сверлилке тонкостенной латунной трубкой.

К слову, таким же манером древние египтяне пилили и сверлили камень, в том числе и твердый, для своих архитектурных чудес. Только пилы и сверла у них были медными, а подсыпали к ним влажного песку.

Как бы то ни было, но работенка, сами понимаете, еще та. Что тогда, в древности, что сейчас. Поэтому пилить керамику, в качестве наказания, обычно наряжали проштрафившихся сотрудников, даже и невзирая на ученые степени. Недостатка в штрафниках, как правило, не ощущалось: спирту в том ОКБ плескалось хоть залейсь. Этакая вот развеселая шарашка.

В тот раз я приехал к ним как раз после ноябрьских праздников (советских). А 7-е и 8-е ноября в том году пришлись на четверг и пятницу соответственно. Итого – аж целых 4 (четыре) дня на загул в честь очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Впрочем, именование события – всего лишь повод. Отмечалась бы в СССР на державном уровне, ну, скажем, интронизация первого из пап римских – бухали бы точно так же.

Однако вернемся к нашим баранам. Прибыл, добрался, отметился на проходной, вхожу, – а они там все как один, с красными глазами, хмурые, опухшие, молчаливые, керамику пилят. Отчего да почему – и так ясно, расспросы излишни.

Прохожу в кабинет начальника. А он там – такой же хмурый, опухший, красноглазый, неразговорчивый, сам-один точно так же керамику пилит! Сознательный, стало быть.