флот противника, включающий в себя современные на то время линкоры с сотнями пушек.

Кавалеристы атаковали моряков не на берегу, и не у причалов.

И даже не в портовых тавернах, взяв в плен загулявших пьяных неприятелей.

Атака "гусар летучих" верхом на лошадях на грозные линейные корабли была произведена в море!

Всадники плыли на десантных судах, лодках и плотах?

А потом шли на абордаж, красиво гарцуя по вражеской палубе?

Нет.

Лошадки добирались по морю вплавь? При этом гусары в полной амуниции барахтались рядом и держались за конские гривы?

Категорически нет!

А может быть кавалеристы воспользовались отливом и добрались до севших на мель врагов по обнажившемуся морскому дну? Тоже нет!...

Всё было гораздо интереснее. И крайне необычно...

Это исключительное событие произошло в конце XVIII века во время так называемой Войны Первой коалиции, которую республиканская Франция вела с основными монархиями Европы.

В течение 1794 года войска французской Северной армии под командованием генерала Жан-Шарля Пишегрю заняли Западную Фландрию (сегодня это часть современной Бельгии), а в январе 1795 года вступили в Амстердам.

Заняли французы столицу Нидерландов и решили в ней перезимовать.

В один из холодных дней разведка доложила генералу Пишегрю, что в 80 километрах к северу от Амстердама на якоре голландский флот. Зима в том году выдалась чрезвычайно морозной и суровой, всё морское побережье покрылось льдом, а залив, где стояли военные корабли, замёрз. Нидерландские линкоры, к большой радости противника, вмёрзли в лёд.

Командующий французской армией Шарль Пишегрю поручил бригадному генералу Яну Виллему де Винтеру во главе 8-го гусарского полка провести операцию по захвату голландского флота по льду моря. Что и было безукоризненно исполнено в ночь на 23 января 1795 года.

Спустя годы несколько художников изобразят отважную атаку французских кавалеристов на голландские корабли. Картины получатся красивыми и героическими, но не соответствующими действительности.

На самом деле всё происходило в кромешной ночной темноте. Всадники не размахивали саблями, не неслись по скользкому льду галопом и не применяли боевой клич. Они подкрадывались тихо, чтобы их не услышала вахта. Для скрытного подхода к кораблям копыта лошадей были обмотаны тканью, а каждый гусар привёз на своём коне по одному солдату линейной пехоты. Лёд не треснул, и французская кавалерия при поддержке пехоты благополучно добралась до кораблей, застрявших в ледовой ловушке, и взяла их на абордаж.

Причём, что очень интересно: без единого выстрела и без всяких жертв с обеих сторон. Голландцы вместе со своим командующим капитулировали. В результате столь необычной операции французская армия захватила 14 линейных кораблей, 850 орудий, а также несколько торговых судов. В военную историю этот случай внесён как уникальный пример успешной и бескровной атаки флота кавалерией.

роте разведки, причём славное подразделение наполовину формировалось выходцами из Средней Азии. Ребята всё были хорошие, послушные, старательные, непьющие и чертовски выносливые. Одна беда — существенный языковый барьер создавал ощущение изрядной туповатости подчиненных. И я нередко срывался.

Был у нас повар Махмудурлы, палван — на их наречии "богатырь". Примерно 1.6 х 1.6 метра. Эдакий квадрат. Рука сгибалась только наполовину — дальше бицепс не пускал. На вопрос "Как ты дошел … и т. д. "Миша – так мы его для простоты звали – отвечал:

— Ата (отец) бил пальван, бабай (дед) бил пальван, и Мищя – пальван… Наша камени …

Дальше Миша спотыкался, слово "поднимал" ему явно не давалось, и он только изображал могучие движения.

Потом, после дембеля, уже работая журналистом, я по заданию редакции объездил всю Среднюю Азию и видел эти камни, лежащие возле сельских дорог и отполированные множеством рук: от маленького, где-то на килограмма три, до гигантского, в половину человеческого роста. И надо было их поднимать по очереди, от легкого к великому, насколько хватало сил. Миша справлялся с предпоследним, чего, кроме него, никто не мог сделать.

— А большая камень только Аллах …

И Миша замолкал, безмолвно шевеля толстыми губами.

Как все большие и сильные люди, Миша был добр, но думал медленно. К тому же был невероятно упрям и половину команд то ли не понимал, то ли прикидывался. И всё норовил в солдатские щи насыпать присланные из дома жгучие специи. От этого малопривычные к такому жидкому огню славяне и я, примкнувший к ним еврей, выпучивали глаза, жарко дышали и матерились, а остальные киргизы-туркмены вкупе с кавказскими джигитами причмокивали и от наслаждения издавали восторженные междометия.

Я взрывался:

— Махмудурлы (так я его называл только в ярости), ты опять в котёл перца нах[рен]ачил, мать … мать … мать…

Глаза Миши наполнялись искренними слезами, и он начинал канючить:

— Мищя кусно делиль, Мищя карашо делиль… Мама не ругай, Мищя абидна…

И совал мне в руки стакан с компотом, который я и тогда беззаветно любил, да и сейчас им побаловаться не против. Я с облегчением вливал сладкую жидкость в горящее горло, и злость постепенно отступала.

Но однажды я за Мишу серьезно испугался. Неукротимые наши джигиты подначили простодушного азиата на спор, что он не сможет съесть ящик сгущёнки. А в ящике помещалось, сейчас точно не вспомню, но не меньше сорока банок.

Надо сказать, что Миша сгущёнку любил, таскал её регулярно со склада, и легко съедал сразу по несколько банок. Вскроет своим кухонным ножом, пальцем, похожим на сардельку, подденет содержимое, и в рот. А пустую банку – в помойное ведро.

…Славную компанию я застал на полянке. Все с восторгом следили за невероятным происходящим: Миша доедал сгущёнку. Вокруг валялись пустые банки, а припасённое ведро с водой было почти пустым. Глаза Миши помутнели, движения сделались неверными, он судорожно икал … но доедал-таки последнюю банку!

— Идиоты! – заорал я, — мать … дышлом… в богадушу … он же помрёт! Махмудурлы, сволочь ты такая, быстро два пальца в рот!...

— Нися два пальцы, сгущёнка жалко, — простонал Миша.

— Махом в госпиталь, там тебя промоют, — и я бросился к телефону.

Когда приехали врач и два дюжих дембеля-санитара, Мишу уже никто не мог найти.

— Как зверь, ушел помирать, — констатировал врач, — звоните ежли что.

Махмудурлы появился через сутки. Где он отлёживался, никто так и не узнал. Но выглядел Миша испуганным, однако ж здоровым.

Караул с гауптвахты, куда Мишу закатал ротный, рассказывал, что наш повар три дня ничего не ел, только пил воду, а если сволочи-садисты предлагали ему конфету, бледнел и закрывал глаза.

Больше никто не видел, чтобы Миша ел сгущёнку.

На дембель мы уходили вместе. В вокзальном ресторане я выпил сотку водки, а Мише подарил бутылку "Буратино"

— Хороший ты, сержант, — сказал Миша почти без акцента, — не обижал никого. Только ругаешься сильно, плохо это. Душа пачкаешь.

И обнял меня осторожно, чтобы не сломать кости.

Приехав домой, я, отобедав, сразу принялся наглаживать сханыженную и припрятанную офицерскую полевую форму – девочки тогда военных любили, и можно было пощеголять аксельбантами да своими старшесержантскими погонами. И, осоловевший от маминых разносолов, въехал утюгом в собственную руку. Высказав непослушному агрегату всё, что я о нем думал, неожиданно услышал за спиной испуганное "ой" моей нежной интеллигентной мамочки. Она с ужасом смотрела на своего любимого мальчика – тощего, мосластого, загорелого, да еще и матерящегося как извозчик. И тогда я встал перед мамой на колени и дал "честное сержантское" без дела плохие слова никогда не говорить.

И не говорю с тех пор. И не пишу, если смысл не требует.

Ещё — надеюсь я, что где-то в горах под Ургутом жив пока старый палван Махмудурлы, и учит он мальчиков уважать Всевышнего и поднимать камни.