я устала. "Устала" это тоже мягко сказано. Выглядела я просто "шикарно": синяки под глазами заканчивались где-то в области груди.

Мама решила дать мне возможность перевести дух и забрала детей к себе. На сутки.

Ушли... Кайфую. На следующий день проснулась к обеду. Телефон. Мама.

— Привет. Ты как?

— Мамуль, супер! Пью кофе в постели!

— Кто сварил?

— Мааааа... Сама себе сварила. Дело то не в том... Понимаешь, лежу... Никто в кружку мою не ныряет, бутерброд не облизывает, по организму моему не топчется, в ухе пальцем не ковыряет.... Красота!

— Ааааа.... Понимаю.... Отдыхай....

— Мам, а вы как там?

— Ту-ту-ту-ту.... (в трубке)

........................

Вечерело. Звонок в дверь. Открываю. Дочка мышкой прошмыгнула в квартиру. В пороге, на переднем плане — второе мое чадо... отлетное: глаза блестят, здоровый румянец, улыбка до ушей, на все шесть зубов. За ним стоит мамочка моя и почему-то не улыбается: берет сполз на затылок, волосы из-под него во все стороны, на лице ни грамма косметики, шарф на шее — опасными узлами, пальто застегнуто через пуговицу, лицо пунцовое (видимо, давление). Мама пытается затолкать внука в квартиру. Он пыхтит и упирается.

— Принимай сокровище свое!

Я хватаю сокровище мертвой хваткой. Держу. Пытается вырваться. Мама, пользуясь моментом, разворачивается и бежит вниз.

— Мааааам! ( кричу ей в спину) Ты куда?? Давай поужинаем, чайку попьем!!

— Спасибо! В другой раз!! (доносится снизу)..... И "бабах " (металическая подъездная дверь)

Некоторое время я стояла на лестничной площадке и размышляла: каким таким образом 63-летняя женщина успела за пять с половиной секунд сбежать с третьего этажа и выскочить на улицу?

Где-то слышала... Внуки — это вторая молодость: )

космических кораблей. Ходють-смотрють... Глядь — русише рабочие из кусков дерева что-то выкладывают. Спрашивают — что таке? Наши люди ученые. Тайну выдавать низя, послать — невежливо. Теплозащита говорят. Из дуба. Горит и кусками отваливается. Америкосы в полном а[ут]е. Дикая страна, в долбленых бревнах в космос летает. К днищу спускаемого аппарата прикручиваются куски свинца — ракета слишком мощная, высоту орбиты регулируем навешивая дополнительные грузы... Фигеют, слушают, записывают...

Что им объяснять, что иногда для вытяжки алюминиевого листа проще сделать деревянную форму. Производство малосерийное и делать стальной штамп для десятка деталей просто нерентабельно. Что для проверки компоновки и собираемости аппарата вовсе необязательно каждый раз прикручивать дорогущий прибор, а можно обойтись деревянным макетом. Что тонкую центровку аппарата проводят на последнем этапе и без грузиков тут не обойтись, иначе угол атаки будет не тот и сгоришь к едреной фене...

Уж не знаю, что потом мерикане рассказали своим начальникам, но на слухи про листовой свинец и деревянную теплозащиту я регулярно натыкаюсь в инете...

корм.

Продавщица понимающе улыбнулась и отвесила девочке и ее маме добрую мерку четырехларового сухого корма, завернула в двойной пакет и выбила чек.

Девочка просияла, схватила пакет двумя руками и выбежала наружу с криком кис-кис, звучавшим одинаково на всех языках мира. Кис-кис отозвался незамедлительно, сменив маску жалобного шрековского котика на лицо, исполненное благодарности за спасение от голодной смерти.

В отличие от юной спасительницы я уже хорошо знал эту хитрую черную морду — самого известного кота в Батуми по кличке Моше Даян, или просто Мойша.

В батумский зоомагазин на углу Гамсахурдиа и Жордания, что сразу за армянской церковью, я зашел по пути к морю, вспомнив что для Безымянной Собаки нужно купить противоблошиный ошейник. Бедняга похоже добывала бОльшую часть белковой пищи непосредственно из своей шерсти, ежеминутно выкусывая очередного паразита то с ноги, то с хвоста. Ошейников увы не было, и я уже собрался уходить, задержавшись у клеток с попугайчиками, когда услышал девичий голос про ката джами (кошачий корм).

Ката смиренно сидел снаружи за стеклянной дверью. Дальнейшее зрелище, виданное мной уже не раз, все равно было достойно небольшой паузы, я присел на лавку у церкви, наблюдая за Моше Даяном.

Кличку он получил благодаря своему внешнему виду и способности к выживанию в любых условиях. Представьте себе боевого грузинского кота, дотянувшего на улице до восьмилетнего возраста. Заставшего еще режим Абашидзе и банды автоматчиков в портовом городе, пережившего голод и холод двухтысячных, революцию роз, смену власти, ремонт центральных улиц, пуск канатной дороги и открытие пятизвездных отелей вдоль Приморского бульвара. Он видел в этой жизни всё. И это всё отразилось на виде его самого.

Кончик хвоста Мойши смотрел вверх при любом его настроении, сломанный в двух местах. Одно ухо торчало как у овчарки, половина второго была потеряна в боях. Левого глаза тоже не было, вместо него через всю кошачью морду шел глубокий шрам, так и не заросший шерстью. Передняя левая лапа слегка прихрамывала, хотя зная его характер я мог предположить, что хромает он только в нужные моменты. Уцелевший глаз светился яростным зеленым огнем даже в такой солнечный день, как сегодня.

Выжив в схватках и битвах, пронеся хвост и глаз через все страдания, дожив до немыслимого на улице возраста — городские кошки редко дотягивают и до двух лет, разгрызаемые стаями собак, наматываемые на колеса грузовиков, замерзающие насмерть в холодных подвалах — Мойша был среди сородичей авторитетом, паханом, дедом, смотрящим, котом в законе. И место он себе определил самое главное в городе — у дверей зоомагазина.

Питавшиеся рыбацкими подачками облезлые портовые попрошайки, гоняющие друг друга задохлики у лавок с шаурмой и шашлыками — не могли и мечтать о таком месте. Мойша питался исключительно сухим кормом, сбалансированным и выверенным, испытанным в течении многих лет на своих сородичах. Любой соперник, случайно появлявшийся в радиусе сотни метров от его зоомагазина тут же изгонялся светом изумрудного мойшиного глаза, и глухим низким рыком.

Другое дело люди. С людьми нужно было уживаться, люди были источником еды. Тут даяновскому артистизму не было предела.

Несколько дней подряд я наблюдал за его выходом. Обычно это происходило после полудня, часа в два дня, когда местные мамаши уже вели домой из школы своих отпрысков. Мойша выбирал жертву, и заранее занимал стратегическое место — слева от двери в магазин, на нагретом бетонном выступе, аккурат размером с его тушку. С каждым приближающимся шагом ребенка вид кота становился все жалостнее, все несчастнее. Не удивлюсь, если на последних метрах он еще и пускал слезу из единственного своего глаза.

Первый раз я тоже купился на всю эту станиславщину. Сердце дрогнуло при виде умирающего с голоду несчастного котика, ноги сами понесли в зоомагазин, продавщица привычным движением отмерила фунт самого дорогого корма. Кис-кис! — вышел я с пакетом на улицу, чтобы накормить хромого одноглазого инвалида.

Инвалид смерил меня изумрудным моновзглядом, сунул морду в пакет, аккуратно подцепил его зубами и уволок в тенистый угол, не удостоив даже намеком на благодарность.

На следующий день его несчастная тушка опять валялась у зоодверей, являя собой памятник всем жертвам голодомора. "Мама, смотри какой бедный котик! " — через улицу к нему уже тянула руки очередная юная жертва. Мама в ответ шипела про блох и послушно плелась за чадом в магазин.

Через пару дней я не выдержал и зашел внутрь, перешагнув через бездыханное одноглазое тело, растянувшееся совсем уже на пороге, окликнул продавщицу, мол, что это за шоу-программа у них тут на входе каждый день.

— А, это наша звезда, Мошик. Уже год как промышляет. — ответила та с улыбкой, — такой жулик! Вы не представляете!

— Да я уже который день за ним наблюдаю. Пройдоха и артист каких поискать.

— Это точно. Да я не против, люди идут, корм продается, у каждого свой бизнес.

Снаружи через стекло нехорошо светился подозрительный зеленый глаз.

— Я вот одного не пойму, куда ему столько еды? Ведь он в день выпрашивает корму на троих! Он бы лопнул давно с такой диеты. Фарцует ей что ли? Тоже бизнес?

— Знаете, я сначала тоже удивлялась. А потом заметила, куда всё уходит.

— Да? Ну и куда же?

— А вы понаблюдайте еще немного... — улыбнулась продавщица и отвлеклась на очередного покупателя.

Я вышел на улицу, снова переступил через пушистого мафиози и подмигнул ему. Тот не увидел в моих руках вожделенного пакетика и презрительно отвернулся.

В этот момент я услышал тонкое едва уловимое мяукание откуда-то из глубины кустов за углом магазина, и замер. Через секунду оттуда показалась Кошка.

Это была самая красивая кошка, которую я вообще видел в своей жизни. Дымчато-серая, с белоснежными лапками, с белейшим кончиком хвоста и с изящной тонкой мордочкой. Глаза у нее были даже не зеленого, а какого-то сумасшедше-оранжевого цвета, огромные, лучистые, испускающие на всё вокруг мягкий и теплый свет.

Кошечка потянулась, выгнула длинную тонкую спину, взмурлыкнула на солнце и жмурясь подошла к одноглазому разбойнику. Потерлась носом о его лишенный шерсти шрам на морде, лизнула в щеку, что-то промурлыкала в обрывок боевого бандитского уха. Потом грациозно повернулась и неторопясь снова исчезла в зарослях.

На морде самого известного батумского кота было даже не счастье. Там было наивысшее блаженство, умиротворение, неимоверный кайф и нега. Счастливее этого кота не было ни одного существа на всем побережье.

Я подмигнул бандитской его морде, наконец нашедшей смысл всей своей жизни. Готовой ради этих нескольких секунд блаженства проползти пол-вселенной на карачках, потерять по пути оба глаза, сломать себе хвост и лапу, порвать стаи котов и собак, вытравить любую живность в радиусе сотен метров от своего прибежища, притворяться самым несчастным и голодным котиком на свете — ради неё одной.

Взгляды наши пересеклись, и на секунду мне показалось, что Мойша подмигнул мне своим единственным изумрудным глазом.

— Скажите... у вас есть корм для кошек? — послышался из магазина тонкий детский голос.