трепетом ждали его появления, потому что знали: если Вицин приедет, обязательно пойдёт дождь, и нельзя будет снимать.

Папа не любил солнца и обожал шторм, предпочитал отдыхать на море в некурортное время. По пляжу гулял, когда там нет никого из отдыхающих - только он и птицы.

В дневниках, которые папа вёл с юных лет, я прочитала, как он, злостный безбилетник, тайком пробирался в театр: нужно было быстро пробежать мимо швейцара и пробраться на балкон, а ещё лучше — на колосники... Он знал наизусть все роли и часто представлял себя на месте любимых актеров. Но и краски с холстом его манили тоже. Папа старался воспитывать и во мне художественный вкус.

Он не терпел нравоучений и никогда меня не ругал, но одного его взгляда было достаточно, чтобы я сделала так, как он хочет. Он был человеком серьёзным, но в общении всегда оставался хохмачом — мог с юмором обыграть любую ситуацию, обладал лёгкостью, почти мальчишеской. У него был своеобразный ритуал: каждый день он должен был пройтись по книжным магазинам, везде у него были знакомые продавцы, оставлявшие ему всё, что он просил, а сверх того — ещё и новинки. Если отца не было дома, я всегда знала, где его найти, — в одном из крупных книжных магазинов: либо на улице Горького, либо на Калининском проспекте. У меня с детства проявились склонности к рисованию, и папа этим очень гордился. Его родной брат был профессиональным художником и скульптором, учеником знаменитой Веры Мухиной, ассистировал ей во многих работах, в том числе и в тех, которые она делала для своей выставки в Париже. Папа тоже неплохо рисовал и лепил, у него просто не было времени, чтобы этим заниматься.

А ещё папа любил птиц. И они знали его. Летели за ним, провожая по переулкам, через крыши домов. У папы был любимый попугай Боря. Я его купила в день, когда Ельцин стал президентом. Попугай разговаривал. Отец садился пить чай, а Боря долбил ему: "Что ты всё бегаешь, иди поспи! "

для всего города, и бросил перед мэром кусок породы, пронизанный жёлтыми прожилками.

— Джентльмены! — громко произнёс Блейк.

— Вы месяцами мыли грязь на мелководье, пока прямо под вашими домами спит Золотая Жила-Мать. Нужна паровая дробильная машина и шахта. Когда мы поставим завод, сюда повезут руду со всего штата. Паровой комплекс стоит 50 тысяч долларов. 40 тысяч я вношу векселями Бостонского банка. С города — всего 10 тысяч наличным золотом на выкуп участка и доставку оборудования. Я создаю акционерное общество. Каждая ваша сотня превратится в тысячу!

С этими словами он вынул пачку красиво отпечатанных бумаг с золотым тиснением:

— Вот наши акции. Бостонский банк подтвердит всё телеграфом.

Горожане сошли с ума. Людям казалось, что счастье уже в кармане. Жители закладывали дома и продавали последнюю скотину, принося золото мэру. Шериф лично принёс три сотни долларов — все сбережения на старость. Поэтому любые странности инвестора он предпочитал в упор не замечать. Мэр складывал золото в городской сейф, а Блейк выдавал расписки от имени акционерного общества.

Первый тревожный сигнал прозвучал через неделю.

Старый горняк Томас, разглядывая "образчик руды" Блейка через лупу, хмуро сказал у стойки:

— Слушайте, парни... Это не золото. Это пирит, "золото дураков". А порода — обычный кварц с нашего же ручья. Блейк морочит нам голову!

Не успел Томас договорить, как хозяин салуна сбил его с ног тяжёлой пивной кружкой.

— Заткнись, старый хрыч! — заорал хозяин, запихивая Томаса под стол.

— Из-за твоих страхов инвестор оскорбится и уйдёт к нашим врагам в Блэк-Вуд! Ты хочешь, чтобы мы снова дохли с голоду?!

Томаса вытащили на улицу и намяли бока.

Ещё через три дня молодой телеграфист заметил, что официальные "ответы из Бостонского банка" идут вовсе не с Восточного побережья, а с телеграфного аппарата из пивной на соседней станции. Телеграфист шепнул об этом мэру. Мэр побледнел, схватил парня за отворот куртки и зашипел:

— У нас свободная страна, сынок. Но если ты будешь сеять слухи и подрывать доверие к городу — я лично запру тебя в кутузку за смуту. Молчи, если не хочешь остаться без работы и дома.

В воскресенье утром город устроил Блейку пышные проводы. Чтобы всё было чинно, шериф отрядил двух вооружённых помощников сопроводить двуколку с $10 000 золотом на 20 миль по долине — до границы округа. Мэр под аплодисменты вручил Блейку мешок с золотом, оркестр заиграл марш, а женщины зарыдали от умиления.

Блейк помахал пачкой бумаг:

— Не волнуйтесь, джентльмены! Как только золото дойдёт до Бостона, банк немедленно откроет кредит на завод!

Местный кузнец, проверяя подковы экипажа перед выездом, вдруг побледнел. Сквозь гремящий марш он схватил за рукав стоящего рядом фермера и закричал:

— Передайте шерифу, пусть остановит его! На север, к будущему заводу, идёт скалистый перевал, туда едут на тяжёлых возах и мулах! А у него лёгкая двуколка на тонких спицах и лошадь с гладкими городскими подковами! На развилке у границы он повернёт на юг — к морю, в Сан-Франциско! Он сбегает!

Фермер тут же сбил кузнеца с ног, зажал ему рот ладонью и зашипел прямо в ухо с дикими от ужаса глазами:

— Заткнись, паскуда! Я вложил сюда ферму и дом! Если то, что ты говоришь — правда, я прямо сейчас нищий банкрот! Заткнись! С ним едут два конвоира, он знает, что делает! Улыбайся и маши шляпой, не порти людям праздник!

Блейк ласково помахал ликующей толпе и выехал из города в сопровождении охраны.

Помощники шерифа честно проехали с Блейком 20 миль по ровной долине. На развилке у границы округа, где дорога расходилась на скалистый северный перевал и ровный южный тракт, Блейк щедро вручил помощникам по $20 "за верную службу и на выпивку за процветание города". Довольные помощники повернули назад. Едва они скрылись за холмом, Блейк направил двуколку на юг — прямо к порту Сан-Франциско.

Через неделю стало понятно, что "инвестор" уже покупает билет на пароход до Европы.

В салуне стояла тишина, похожая на склеп. Идти им было некуда — дома уже были заложены и перезаложены.

Вдруг один из разорившихся старателей, не выдержав давящего молчания, в отчаянии выкрикнул в тишину салуна:

— Да как же так?! Томас, кузнец, телеграфист... Вы же толковые мужики, с мозгами! Ну почему, почему никто из вас, чёрт возьми, не сказал нам ни единого слова, когда он стоял прямо здесь и всё ещё можно было спасти?!

Молодой телеграфист вскочил со скамьи и указал пальцем на угрюмо молчавшего в стороне мэра:

— Я приходил к нему! Три дня назад! С кодами и телеграммами! А наш любезный мэр обещал сгноить меня в кутузке за смуту!

В салуне все головы повернулись к мэру. Тот поперхнулся дымом самокрутки и судорожно отвёл взгляд в пол.

Избитый Томас ощупал подсохшую коросту на разбитом лбу, посмотрел на взбудораженную толпу, на молчаливого кузнеца и сухо ответил:

— Мы пытались, парни. Но разбитая голова, угроза тюрьмы и ваши собственные радостные крики очень мешают доносить правду до тех, кто твёрдо решил остаться дураком.