На гимнастику он не заявился просто по внутренней скромности, полагаю. Одно из первых воспоминаний детства — отец крутит солнышко. Долго крутит. Погрузился в мысли. Взволнованные крики сослуживцев — "Жора, ты о. уел! "

Какие такие сакральные знания охраны государственной границы Ташкент мог поведать Алма-Ате, так и осталось для меня загадкой. Отец вспоминал об этой стажировке лаконично. В нашей семье было не принято материться при детях. Упомянул только, что в первые дни он выпивал по полтора ведра, но местные аксакалы научили его зеленому чаю, и он стал ограничиваться 3 литрами.

Зато отец с удовольствием вспоминал свой последний день в Ташкенте. Явился рано утром в комендатуру. Та отправила его в кассу с предписанием обязательной посадки на поезд именно сегодня. Домой! В отпуск! Однако же, ближайший поезд в Тюмень с остановкой в Камышлове отправлялся только поздно вечером.

Образовался целый свободный день в Ташкенте. Что тут делать? Конечно же, идти на местный рынок. Там всегда рай на прилавках. Но цены кусались и тогда. Конкретно у отца было 2 рубля денег. На которые надо было чего-нибудь есть до Камышлова. А дыни стоили 30 коп. за кг. Одну увезти можно, но придется голодать. Хмыкнул отец и ушел обзирать исторические достопримечательности.

К обеду вернулся на рынок. Дыни упали до 10. Неподалеку продавались подержанные чемоданы. Комбинация из трех дынь в компактном саквояже уже складывалась. Но можно было и не затевать, жрать все-таки хочется. Ушел лениво, в раздумьях — жара.

Третий раз зашел уже напоследок, перед отправкой поезда. И сам удивился. Дыни просели до 2 коп. Хитрые дети степей стряхнули с гяуров за день все, что могли, и теперь продавали в отчаянии по себестоимости. Не выбрасывать же наутро в помойку. Катастрофически упали в цене и чемоданы. Отец выбрал огромный, ехидно назвал его оккупационным. Набил его дынями под завязку. Впрыгнул в поезд и поехал.

Место ему досталось незавидное — в тамбуре. Приказ есть приказ — вывезти армейского отпускника сегодня. Есть ли при этом места в поезде, нету их — никого не волновало. Времена были простые. Счастливые курсанты-отпускники гроздьями висели бы на крышах вагонов, как на индийских поездах, лишь бы выбраться из этого грёбаного Ташкента.

В общем, отец хмуро засел в тамбуре. По всему поезду сквозь его чемодан стал просачиваться упоительный аромат дынь.

Особенно он сводил с ума кавказцев. Зачуяв дыню, намереваясь потрясти воображение случайной попутчицы, они были готовы на все. Под Свердловском, обезумев от запаха, отцу совали уже четвертаки. Но он выдержал. Все дыни до единой были съедены нашей камышловской колонией ссыльнопересенцев. Они за весь Советский Союз не ели ранее ничего столь восхитительного.

это даже отвлекало от игры – больше рассматривал фигурки. Но партнер заставил меня предельно сосредоточиться. В принципе играю в силу кандидата в мастера, в детстве прочили большое будущее, если буду трудиться. Но трудиться не хотелось, это бы значило испортить для себя

ИГРУ, опошлив развлекушку работой.

Аксакал явно знал теорию, из дебютов выходил с преимуществом, а дальше по-карповски, осторожно, неспеша, правильно дожимал, накапливая мелкие преимущества. Чтобы не погибнуть от этого удушья, мне приходилось взрывать игру, идти на определенный риск жертв, чтобы вырваться из железных объятий. Как правило, получалось, число варинтов резко возрастало, и дед уже с ним не справлялся.

В первой же партии по ходу игры возник план: жертвой качества заманул ферзя соперника в угол и практически выключил из игры, в то время как мои фигуры сконцентрировались в мощный кулак и до решающего штурма оставалось несколько подкрепляющих ходов.

Тут за спиной аксакала возник его сын в черкесске, что ли. Ну, эта их свитка с галунами для патронов и пояс с кинжалом. Джигит выразительно положил руку на кинжал.

Чем лучше моя позиция становилась на доске, тем больше ухудшалось мое положение в целом. Как бы сейчас сказали, меня понуждали к миру. Я ослабил давление и выпустил ферзя противника на простор. Ситуация быстро переломилась и ходов через 10, ввиду угрозы больших материальных потерь, я сдался.

И не пожалел – поражение сразу стало пировым: тут же я оказался в центре пира, с тостами, вкусностями и все остальное. Мне пояснили: Сулико

Николозович очччень не любит проигрывать, и я – маладэц, уважил аксакала.

Потом меня не раз привозили сразиться, партии получались интересные. Я пару раз выигрывал, поддерживая напряжение, но больше терпел поражения, и делал это очень правдоподобно, никаких там грубых подстав или зевков, аксакал искренне радовался победам, не замечая мою тонкую игру в поддавки.

В последний день мы тепло расстались. Сулико пригласил на следующий год в гости к себе, но я поблагодарил – далековато от моря. И напоследок он сделал мне комплимент:

— Хароши ты чилавэк! И шахматыст! Мне нравится как умно выигрываешь! А еще больше – как мудро проигрываешь. Да?

... И очень лукаво подмигнул.

Алик, шахматер