Во время дежурства Ушакова поднялся сильный ветер, "мордавинд", как его называли матросы. Боцман отдал приказ убрать паруса. Матросы сноровисто начали исполнять приказание, но у одного из них, новобранца, нога соскочила с пертов, и он повис, держась одной рукой за рей. Боцман, крепко обругав неумеху, приказал растянуть на палубе парусину и скомандовал ему: "Прыгай!". Матрос не двигался, оцепенев от страха. На палубу вышел капитан Мартынов. Ветер усиливался. Корабль качало. "Разобьётся! " — послышался чей-то голос. Стоявший рядом гардемарин Ушаков вдруг быстро полез на мачту.

— Куда вы, господин гардемарин, расшибётесь! — закричал боцман.

Но Ушаков уже был наверху, подобрался к новобранцу, ловко схватил его за парусиновую рубаху, намотал её на руку и подтянул к себе матроса. Не прошло и пары минут, как оба благополучно спустились на палубу. Незадачливый матрос тут же получил оплеуху от боцмана, а гардемарин — нагоняй от капитана: "Вы, что, господин гардемарин, святой? Как кораблём командовать будете? Не дело матросов баловать! Боцманов кулак — вот их главный учитель".

Ушаков промолчал. Жизнь показала, что капитан Мартынов ошибся — Ушаков командовал очень успешно, и не только кораблём, флотом! Не проиграл ни одного сражения, ни один его корабль в бою не погиб, ни один матрос не был взят в плен. А вот насчёт святости Мартынов угадал — в 2001 году Фёдор Ушаков был причислен Русской православной церковью к лику святых...

купюрами – все как полагается. Асфальтовая стрела трассы, заходящее солнце, из динамиков льются ласкающие слух аккорды шансона. Устали, как собаки, ничего не хочется – только до дома добраться поскорее, и упасть до утра.

Но не тут-то было. Откуда ни возьмись, на обочине – мамка. Это простой советский человек остановился бы, предложил подвезти пятидесятилетнюю женщину, но на то он и простой человек. А у этих друзей глаз наметан – других там и не держат.

— Что, мужики, прикольнемся? – предложил кто-то.

— Да легко!

Останавливаются, выходят. Мамка, видя такую кучу народа, уже начинает умножать их на баксы, и уже начинает думать, что Крушавель – вот он! Совсем близко! Проводит их к девочкам – выбирайте! А девочек – штук двадцать, на любой вкус – высокие, пониже, пышные, стройные, от восемнадцати до сорока, умеют все! Как говориться, за ваши деньги – любой каприз!

Впрочем, там не только девочки были. Был еще здоровый, широченный охранник. Голова – лысая, как коленки у девочек, и растет сразу от плеч – шеей там и не пахло.

— Слышь, мать – почем?

— Ну, вот эти, — показывает она. – По сто. Те – по двести. А вот эти… о! По триста! Но они того стоят!

— Нет, мать, ты не поняла – за лысого сколько?

Девочки в шоке. Мамка в ступоре. До самого лысого смысл сказанного еще вообще не дошел.

— Что, простите?

— Нас девочки не интересуют – за лысого сколько хочешь?

Тут лысый стал что-то понимать. Понимать, что он крупно встрял – один на дюжину! Да и девочки так сочувственно на него посмотрели… им-то, наверно, к такому раскладу не привыкать… Ясен пень, лысый еще надеется, что это всего лишь шутка, но голову, на всякий случай, в плечи втянул – точно как черепаха! Не очень понятно, правда, как это у него получилось – без шеи-то.

— Что вы, что вы! – замахала руками мамка. – Он не продается! Он здесь вообще для других целей!

— Да как не продается? Сказала же – выбирайте. Вот мы и выбрали. Лысого хотим!

Лысый уже сжался, стал в два раза ниже и в три раза уже, но, один черт, не помогало.

— Да ты, мать, не бойся – не скупимся, — и тут появился дипломат с меченными. – А если хорошо поработает, то и премируем!

— Ребята, вы серьезно? – переспросила мамка, в которой уже проснулась коммерческая жилка.

Любой каприз за ваши деньги! О том, что лысый не продается, и вообще несет в себе другую функцию, она уже не думала. Крушавель близко, как никогда! Так что думала она уже о том, за сколько же его продать?

— По пятьсот баксов за раз – хватит?

До лысого тоже дошло, что шутки кончились. И даже перспектива заработать его не прельщала, а потому нашел единственный возможный выход – бросился в лес, только пятки засверкали.

— Стой, куда! – завопила мамка.

Но было уже поздно. Крушавель обломился.