— Правильно. А ещё австрийцы, венгры, румыны, итальянцы, датчане, бельгийцы и прочие европейцы.

Всего 12 стран полезли через границу (да, я знаю, что не все сразу, это сути не меняет).

Каждая эта сволочь пришла нас убить, хапнуть нашей земли? и раздербанить наши недра.

И им мог бы быть шанс на это.

Но ценой невероятного числа жизней советских людей этих мы всех захватчиков убили или взяли в плен.

А потом прокатились танковым катком по их странам, стерли в пыль и Берлин, и фюрера, и всю верхушку германского командования (да, знаю, что не только германского и далеко не всю, к сожалению).

Потом, чтобы сильно с Европой не ссориться, нам всем вместо слова "от[метел]или", говорили "освободили".

Потому, что не в словах дело было, а в страхе, в котором мы всех этих тварей держали долгие годы. А когда страх прошёл, через два их поколения, они всё вспомнили: и то, что они хотели с нами сделать, и про то, каких [ман]дов СССР им отгрузил. Всё говорит о том, что боль прошла, а ненависть, жадность и досада на то, что 80 лет назад у них не получилось, остались.

Хорошими для этих людей мы так и не стали (хотя прям сильно старались).

И теперь фашистские внуки решили, что пора попробовать снова.

Действуют они умнее, а мы подразмякли с той поры.

И вместо ракетных ударов и ковровых бомбардировок ручки им пожимаем в Анкориджах, нефть с удобрениями продаём, всё хотим, чтобы нас любили и хвалили.

А нас, как и прежде, просто хотят всех убить, а все то, что принадлежит нам — отобрать и поделить между собой. ..

Целая простыня вышла, что-то я завёлся..

началось с того, что артист, исполнявший главную партию шотландского юноши Джеймса, должен был выходить на сцену в традиционном национальном костюме — килте. Это само по себе добавляло спектаклю колорита, но для самого танцовщика стало источником невероятного приключения.

Накануне одного из представлений в Шотландии Цискаридзе сильно простудился. С высокой температурой он, приняв жаропонижающие, вышел на сцену, надеясь, что профессионализм и привычка помогут пережить спектакль. Однако лекарства сыграли злую шутку. От них и от невероятного напряжения в первом акте артист так сильно вспотел, что его костюм буквально "поплыл".

В антракте, когда все бросились спасать положение, костюмеры забрали одежду на сушку. И тут кроется тонкая, но критическая деталь. По правилам, под килт мужчины надевают специальное телесное бельё (стринги) и поверх него — дополнительные плотные чёрные трусы, чтобы избежать любого конфуза во время прыжков и вращений.

В суматохе костюмеры успели высушить и отгладить сам килт, но про чёрные трусы благополучно забыли. Цискаридзе, получив свой костюм, не заметил пропажи и вылетел на сцену во втором акте. Его ждал напряжённый танец с горки, полный прыжков, которые в балете так любит публика.

"А так как это балет, то я кручусь и прыгаю, — вспоминал позже артист в программе "Сегодня вечером".

— И юбка… И чем больше я прыгаю, тем больше аплодисменты. Вот эти пол-акта даже кордебалет не выходит на сцену, и все уже, кто стоял за кулисами, девушки, приседали, хохотали. Потому что танцевал Джеймс, так сказать, налегке".

Зрители, не подозревая о подоплёке, были в восторге от эмоционального танца. А сам Цискаридзе, понимая всю пикантность ситуации, старался не смотреть на кулисы, где его коллеги-балерины, приседая от хохота, уже не могли работать. В один из моментов, когда ему удалось забежать за кулисы, костюмер буквально на ходу сунул ему забытые шорты, и артист дотанцевал спектакль уже в полной амуниции.

Однако на этом история не закончилась.

Сразу после спектакля, когда артист ещё не успел переодеться, в его гримёрку ворвалось разгневанное начальство. Руководители были бледны от ярости. Им доложили о "неприличном происшествии" на сцене, и они явились с намерением сделать артисту строгий выговор за нарушение приличий.

— Николай, какого батмана?! — грозно вопросил кто-то из них, имея в виду риторический вопрос "какого чёрта".

— Что это было?! Тандю–жете, понимаешь ли...

Цискаридзе сделал крайне удивлённое лицо, будто понятия не имел, о чём речь.

— Где у тебя… — начальство многозначительно указало на килт, — ну… деталь гардероба?

— Ах, это!

— Цискаридзе с преувеличенным спокойствием выдержал паузу, давая начальству вдоволь нанервничаться.

Затем он неторопливо поднял килт и продемонстрировал, что на нём уже были все положенные элементы костюма.

— Вот, смотрите! — сказал он с непроницаемым лицом.

— Вам показалось. Это ваши проблемы, что вам что-то почудилось.

Начальство, хоть и знало правду, оказалось в дурацком положении. Выговор сделать было не за что — официально претензий к костюму артиста не было. Пришлось ретироваться ни с чем.

Цискаридзе же, оставшись в гримёрке, позволил себе улыбнуться. Он знал: иногда лучшая защита — это изобразить искреннее недоумение и сделать вид, что ничего не произошло. Особенно если на тебе надето уже всё, что положено, и доказать обратное невозможно.

Так этот конфуз и остался одной из тех закулисных историй, которые артисты рассказывают друг другу за чашкой чая, когда хотят поднять настроение.

за руль, которые – мне казалось – не очень в ладах с кофеваркой. Нет, водили и норм.

Девушки спрашивали: а ты что?

Во-первых, отвечал, не умею. Во-вторых, не хочу.

Девушки смотрели на меня, как на человека немного ущербного.

В компаниях люди обсуждали инжекторы, бамперы, аудиосистемы, какая лучше в машине бумс-бумс. А я напивался одиноко как Венедикт Ерофеев. Я был там лишним, я был посторонним, но гордым.

Но дальше.

О, дальше начались сюжеты с парковками. Почти все работали в центре, а там фиг где встанешь, да и сколько денег отдашь за парковку.

Кто-то машину продал, освоил каршеринг. У кого-то машина грустнела под окнами, ее засыпало то цветочками липы, то снегом.

А я мчался в светлом вагоне метро, читал по дороге эссе Иосифа Бродского, мне было легко и свободно.

Друзья начали хмуро пересаживаться в тот же вагон, делая вид, что не замечают меня.

В компаниях никто больше не спрашивал, что же я. В компаниях стали беседовать о кулинарных рецептах, чтобы заглушить тоску по временам до парковок.

А я лишь улыбался, великодушно и мудро. Пришло мое легкое торжество. Когда друг без машины стал предметом зависти, пусть и скрываемой.

Теперь же, когда очереди на заправках, истошные крики "бензина нет и не будет" – теперь я ощущаю себя ницшеанским сверхчеловеком.

Но в его русской версии.

Когда твое величие заключается в том, что ты просто чего-то не сделал. Все делали, а тебе было влом. Над тобой насмехались, а тебе было начхать.

Но в финале ты победитель.

Алексей Беляков