царила атмосфера творчества и веселья. Шутили все, но шутки Олейникова были особенно остры и даже убийственны, он и псевдоним себе выбрал подходящий — Макар Свирепый. В чём тут причина — личная драма: в Гражданскую поэта выдал белым собственный отец, и он чудом избежал расстрела, или разочарования в идеалах, кто знает? Николай мог уговорить простофилю председателя сельсовета выдать ему справку в том, что он красивый. Мог, выиграв у поэта Александра Введенского в карты "на желание", разрезать на тонкие лоскуты его любимый пиджак. Мог написать злую пародию на стихотворение Даниила Хармса: "Чиж-алкоголик, чиж-параноик, чиж-шизофреник, чиж-симулянт...". Самуил Маршак, который своего коллегу выносил с трудом, даже сочинил на Николая Макаровича эпиграмму:

"Берегись Николая Олейникова,

Чей девиз: никогда не жалей никого".

Разумеется, партийные чинуши журналы критиковали, и, в конечном итоге, закрыли, но арестовали Олейникова не за литературные дела. Показания против поэта дал его друг, учёный-японист Дмитрий Жуков после соответствующей обработки в застенках НКВД. Абсурдные обвинения в создании троцкистского подполья и шпионаже в пользу Японии Олейников поначалу отрицал, но, видимо, заплечных дел мастера умели уговаривать, и через восемнадцать дней поэт подписал признание. Его принуждали оговорить Маршака, но Николай Макарович ответил, что с Маршаком в ссоре и никаких дел с ним не имеет. В отличие от многих, Олейников не потянул за собой ни одного из друзей или знакомых, вот вам и свирепый, и безжалостный. Честь ему и хвала.

сначала платить? Может он посланец внеземной цивилизации? Не может израильский таксист молчать!

— Жарко сегодня, — это я пытаюсь жарой растопить лед.

Кивает. Но молчит.

— Видел футбол? Когда уже наши так научатся...

Машет отрицательно. Не видел? Или не научатся? Молчит.

Надо же.

Беру беспроигрышную тему:

— Арабы совсем охренели.

Вздыхает, кивает, бибикает, мол, охренели не то слово.

Едем.

Вдруг просыпается рация:

— 92й, ты где?

Таксист мне, хриплым шепотом:

— Скажи, что подъезжаем к вокзалу. У меня, — показывает, — горло болит.

Я так и говорю в рацию.

Рация:

— А что с голосом?

— Горло болит.

— А почему акцент русский?

— Сильно болит.

Таксист ржет.

— Что, — спрашиваю, — мороженое или пиво?

Таксист покраснел и прошептал:

— Караоке...

Роман Розенгурт

налюбилову нашего века — бессмысленной карьерной гонке и "культуре успешного успеха".

Конечно, тут сошлись звёзды: пандемия, вечные экономические кризисы, перед глазами — пример выгоревших дотла родителей, которые отдали молодость корпорациям, а получили пшик. Но был и ещё один секретный учитель. Самый примитивный жанр на свете — мобильные кликеры. Те самые, где надо тупо тыкать пальцем в экран ради одной виртуальной монетки, потом нанимать пиксельную бабушку, чтобы она пекла печеньки за тебя, покупать заводы, и так до бесконечности.

Старшие думали, что дети просто залипают в тупую казуалку. На самом деле дети в этот момент проходили суровый экстернат по философии. Кликер — это ведь обнажённый, дистиллированный движок капиталистической гонки, и учит он одной главной вещи: механике эмоционального обнуления.

Вспомните, как это работает. Ты копишь на первый крупный апгрейд. Ткнул, купил, цифры побежали быстрее. Мозг на секунду взрывается от дофамина: "Есс, я смог! "Но проходит ровно полминуты. Твой новый космический доход становится обыденностью, серостью и фоном. Твой триумф испарился, он больше не греет. Чтобы вернуть ту секундную радость, тебе нужен уже миллиард. А когда доползёшь до миллиарда — система равнодушно выкатит цель в триллион, на фоне которой твой миллиард выглядит как нищенская подачка.

Зумеры прогнали этот цикл выгорания через свои пальцы миллион раз. И когда они выросли и пришли на рынок труда, у них на пустую статусную херню обнаружился врождённый радар.

Выходит к ним сияющий тимлид и заводит старую пластинку: "Ребята! Если вы будете два года фигачить овертаймы, вы пересядете из кресла джуна в кресло мидла! У вас будет статус и уважение! "

А зумер смотрит на него и думает: "Ага. Плавали, знаем. Я убью два года жизни, выжгу нервы, получу твой апгрейд, порадуюсь ему ровно три дня, а через чёртов месяц эта должность станет для меня унылой лямкой, и вы потребуете от меня сд@хнуть уже ради кресла сеньора. Пошёл ты нах[рен] со своей виртуальной бабушкой".

Причём в жизни всё ещё хуже, чем в телефоне. В кликере дофамин хотя бы гарантирован: ткнул — получил. А жизнь — это поломанный, кривой кликер. Ты можешь пять лет кликать по клавиатуре в офисе, но кнопку "апгрейд" нажмут не для тебя, а для племянника директора. То есть эмоциональное опустошение на финише гарантировано в ста процентах случаев, но в реальной гонке тебе ещё и сам приз выдают через раз.

Зумеры не ленивые, они работают — нормально и профессионально. Но у них в башке навсегда сломалась мотивация "роста ради роста".

Здесь они предельно честны перед самими собой: "Окей, какой-то большой, великой цели, которая была бы по-настоящему нашей — у нас прямо сейчас нет. Мы не изобрели лекарство от рака и не полетели к звёздам. Но раз уж своей большой цели нет, то впрягаться вместо неё в вашу фальшивую гонку за статусными тачками, айфонами и строчками в резюме — мы тем более не будем".

Они просто научились отделять навязанную корпоративную морковку от нормальной человеческой жизни. Зарабатывать на жилье, еду, близких и свои базовые потребности — надо, тут вопросов нет, это взрослая ответственность. Но отдавать системе своё личное время сверх этого договора они отказываются. В шесть вечера ноутбук закрывается не из лени, а потому что за пределами офиса начинается настоящая реальность: друзья, хобби, семья, книги или возможность просто выдохнуть и побыть в тишине. Это осознанный выбор в пользу живой жизни, а не её цифрового симулятора.

А если системе так уж хочется, чтобы кто-то крутил её колесо по 14 часов в сутки ради красивой циферки на балансе... что ж, для этого зумер может лениво запустить кликер на смартфоне под сериал. Там этот иллюзорный успех достигается куда дешевле, быстрее и безопаснее для здоровья. По крайней мере, из телефона всегда можно выйти, нажав одну кнопку.