Некоторые особености американского мышления ставят меня в тупик. Например, у нас в Кремниевой Долине, Калифорния, протекает маленькая речушка. Вдоль берега, из щебня и земли, построена довольно крутая и высокая дамба с обычной раздолбаной грунтовой дорогой по гребню. По дороге собачники выгуливают своих питомцев, да бегают трусцой редкие граждане. И построил наконец наш муниципалитет бетонную лестницу от подножия дамбы до ее вершины, чтоб этак легче было попасть на эту грунтовку, а по законам Калифорнии, если есть какая-то лестница, то обязательно должен быть и доступ для инвалидов в инвалидном кресле. Звучит вроде бы очень хорошо, правда? В общем, рядом с лестницей построили пандус-рампу для инвалидов, а поскольку дамба высокая, а уклон пандуса должен быть небольшой, то получился этот пандус очень длинный, этакий зигзаг в 5 раз больше чем лестница рядом, тоже из бетона, с перилами и всеми делами. Внизу на въезде на пандус стоит знак — инвалидное кресло на синем фоне, а наверху, у съезда на дамбу — стоит другой знак — такое же кресло, только перечеркнутое наискосок красной линией, и другая табличка с обьяснением, что поскольку грунтовая дорога на дамбе не предназначена для катания на ней на инвалидных колясках, то съезд с пандуса на дорогу запрещен…
Или вот еще: в центре Сан-Франциско, на Мишн стрит есть огромный многоэтажный парковочный гараж — 6 или 7 этажей. На этажах есть лифты для спуска вниз. У каждого лифта, на каждом этаже, внутри и снаружи все надписи на табличках продублированы пупырышками на азбуке слепых — правильно, чтобы если вдруг СЛЕПОЙ ВОДИТЕЛЬ припаркует там свою машину, чтобы мог СПОКОЙНО СПУСТИТЬСЯ НА ЛИФТЕ. Вот это меня всерьез заставляет задумываться…
* * *
Учителю на заметку
Бабка у меня была вредная. Очень вредная.
Проработав всю свою жизнь учительницей, она оставила среди своих учеников воспоминания о себе как о тётке сварливой, взбалмошной и скандальной.
Проработав несколько лет после института в разных городах, мои родители решили вернуться на свою малую родину, и временно пожить
в доме той бабки. Однако возникли какие-то проблемы с пропиской отца.
Подобные препятствия тогда обычно решались походом на поклон к кому-нибудь из руководителей городской управы (или что там тогда было).
Бабуля радостно объявила, что одним из таких руководителей являлся её бывший ученик. Более того, он руководил именно тем отделом, который и отвечал за прописку. Знакомство пришлось как нельзя кстати, и бабка отправилась к нему на встречу.
Вернулась она подавленной и разочарованной.
— Он меня совсем не помнит. Он был со мной таким грубым! Он едва ли не вытолкнул меня из своего кабинета!
Через несколько дней мой отец решил отправиться к тому начальнику самостоятельно.
Встретившись, отец объяснил тому свою ситуацию.
— Так это, значит, твоя тёща приходила ко мне пару дней назад? Учился я у неё когда-то...
— Она самая. Но она говорит, что Вы её так и не вспомнили.
— Я закончил школу больше двадцати лет назад, но до сих пор, увидев её издалека, я перехожу на другую сторону, чтобы с ней не здороваться, и когда она оказывается позади, я оборачиваюсь и плюю ей вслед. Но ты, похоже, мужик нормальный, и я тебе помогу. Но только обещай мне... Ты, ведь, её зять? Обещай, что будешь мотать ей нервы как только можешь, каждый день.
— Обещаю.
На том и порешили.
* * *
По поводу истории "исповедь лейтенанта морской пехоты". Не знаю почему, но как в анекдоте про штирлица, люди запомнили не главное, а последнее — русские пьют так, как америкосы не могут. гордится тут не чем. но тем не менее вспомнилась история от знакомого советского морпеха. не знаю, правда или нет, не проверишь. что услышал от него,
то и передаю. учения где-то в тихом океане. в афгане война, с сша дела дипломатические швах. по заданию учений нашим морпехам предписано высадиться на необитаемый и ниченый остров и произвести якобы зачистку. повторяю — учения. людей на острове априори нет. но вооружение и боеприпасы все всерьез.
— идем, — рассказывает морпех. — густая растительность. не так все просто, но, думаем, сделаем "зачистку" и расслабимся слегка. "свое" во фляжках есть, по пару глотков и хватит. в океане спиртное экономить надо. и тут ствол в ствол наша группа встречается с такой же. без опознавательных знаков, как и мы. без слов друг друга поняли, кто есть ху из ху. русские встретились с америкосами.
Как позже выяснилось, америкосы тоже решили на этом острове потренироваться, высадились на другой его стороне и тоже не ожидали встречи с вероятным противником. Что делать? Можно положить друг друга тут на этом острове и никто нигде официально об этом не узнает. А жить хотелось всем. У америкосов тоже с собой было. Ну и началась большая пьянка.
— А что потом? спрашиваю рассказчика.
— ЧТо потом? — смеется в ответ он.
— Уложили их в ихние катера и отправили к своим кораблям. Сами потом тоже кое-как погрузились в свои. Наганяй был, конечно. Зато все живы.
На мой наивный вопрос " так если они были пьянее вас, вы их могли легко всех перебить", рассказчик посмотрел на меня крайне удивленно, как на маньяка и сказал:
— а зачем? они такие же люди, такие же как мы. мы с ними хорошо пообщались и даже подружились. убивать... придумают же такие сосунки
* * *
Будучи в карибском круизе, на одном из островов пошли с друзьями на пляж. Супруга друга боялась потерять карточку-ключ и решила засунуть ее в верхнюю часть своего купальника (надо сказать, исключительно объемную). Когда пришло время возвращаться на судно, она, достав карточку, обнаружила, что лицевая сторона опустела, а все надписи, как детские переводные картинки, теперь отпечатались на ее выдающейся части тела. Посмеялись и решили, что беда вроде невелика — карточка магнитная, информация на носителе всяко должна сохраниться. Возвращаемся на судно, охрана на входе — индус за старшего и филиппинец — проверяют карточки:
— А где все надписи?
Дама игриво:
— Ой, мальчики, а они теперь на моей груди. Хотите взглянуть?
Индус с энтузиазмом:
— Йеееес!
Филиппинец в ужасе:
— Нооооу!
Пауза. Смотрит на индуса:
— Йеееес?
* * *
Набрав стаж сначала учеником, а потом родителем, я успел перевидать как минимум полсотни школьных учителей. Большинство из них, к сожалению, не заслуживают доброго слова. Некоторые были откровенно профнепригодны – как, например, математичка Наталья Георгиевна, однажды выставившая классу семнадцать двоек только из-за того, что сверяла ответы
не с тем вариантом в методичке. Некоторые были откровенными сволочами, без детализации. Больше всего было никаких: не то чтобы плохих, а просто тех, кто отсиживал на уроках свои жопочасы, пока школьники к ним "дураком пришёл, дураком ушёл". Некоторые были не то чтобы хорошими учителями, но по крайней мере хорошими людьми – как моя классная руководительница Любовь Александровна, однажды метко сказавшая: "Вы, Саша, поступили в университет не благодаря нашей школе, а вопреки ей". Сам я всегда называл свою детскую альма матер "очень средняя школа номер сто сорок четыре" и был с физичкой в этом вопросе совершенно согласен. Человек шесть я бы назвал хорошими учителями – в частности, математиков Валентину Николаевну, Бориса Соломоновича и Инну Дорофеевну. И кроме того, мне очень повезло: я встретил двух настоящих учителей, по призванию и таланту, учителей с большой буквы. Первым из них был студент-практикант, Борис Михайлович. Он лишь один год преподавал у нас историю – и в тот год историю на честные четыре с плюсом знал даже Натаров. Тот самый Натаров, который за всю остальную школу ни разу не получил ничего выше очень натянутой тройки, а после девятого класса с облегчением и радостью ушёл работать грузчиком в ближайшую булочную. Вторая – к сожалению, не помню её имени – преподавательница литературы с подготовительных курсов при МАИ. О, это было нечто особенное. Молодая женщина с бигудишными блондинистыми кудряшками, одетая в какие-то нелепые бабушкины туфли и пальто, буквально с ридикюлем, мгновенно и разительно преображалась, стоило ей начать говорить. На каждом занятии она становилась одухотворённой энергией с горящими глазами, человеком не нашей эпохи, словно сошедшим со страниц книги 19-го века, и даже о нуднейших произведениях вроде "Отцов и детей" рассказывала так ярко, так глубоко и вдохновенно, что было почти невозможно в них следом за ней не влюбиться.
Главным педагогическим талантом "англичанки" Тамары Александровны был голос. Громкий командный голос. Когда Тамара Александровна, дежуря по школе, не дай бог замечала прогульщика – об этом узнавал как минимум весь этаж, прилежно трудившийся в своих кабинетах. Уроки она вела тише, хотя и не намного. Других педагогических талантов в ней, честно говоря, не было. Я с ней всегда "расходился бортами" – благо, мои родители совершили большую ошибку и с четырёх лет водили меня учиться английскому. В результате я возненавидел этот язык и, конечно, знал его очень плохо, но волей-неволей запомнил достаточно, чтобы без проблем отвечать на уроках. Так бы я и ненавидел его до сих пор, если бы не программирование: обнаружив лет в пятнадцать, что вся толковая литература по специальности на английском, я за пару лет хорошо выучил язык, просто читая книги. Полюбить – не полюбил, но стал относиться гораздо спокойнее.
Именно о том, как я возненавидел этот язык, я и рассказал Тамаре Александровне, когда уже после университета однажды ночью вдруг столкнулся с ней в парке, выгуливая собак. И вот тогда она меня поразила. Объясняя, насколько я неправ, она тихим, мелодичным, волшебным голосом почти два часа рассказывала мне про английскую литературу, особенно про поэзию, цитируя по памяти самые разные тексты, включая какие-то средневековые песни на староанглийском. Той ночью она вдруг воплотилась в ту вдохновенную и талантливую литераторшу, о которой я упомянул чуть раньше. И остался единственный вопрос, который я так и не додумался ей задать – почему за все годы она ни разу не демонстрировала этого в школе?
Курьёзы ещё..
