а обратно же подарил тем, у кого его купили.

Диалектикой меня убедить легко, потому что я нить быстро теряю.

Флоатинг это когда тебя кладут в герметичную камеру с насыщенным соляным раствором, и ты там без связи с внешним миром час паришь в невесомости. Через это случается просветление, перерождение, контакты с умершими диктаторами и творческий прорыв.

Побежал после работы куда-то в клинику на задворках Савеловского вокзала. Все думал – каково это? Вот приду я один туда. Надо же как-то раздеваться. Не лезть же в эту камеру в одежде. Вдруг там другие люди, а я не похудел не только к лету, но и к флоатингу?

В клинике мне сразу понравилось. Там бахилы дорогие — не голубые полиэтиленовые, а целлюлозные, коричневые и с прокладочкой. С ботинок не течет, чувствуешь себя уверенно.

На стене портреты всех врачей. У кардиолога фамилия Ворслов.

— Присаживайтесь, — говорят. Они всегда говорят "присаживайтесь", будто я в дверях на корточки должен опуститься. – Вас позовут.

Прошло полчаса, и я уже, надо сказать, неплохо отдохнул и даже, в некотором роде, просветлился. Был готов идти домой и рассказывать, как я хорошо провел время. Но тут мне сказали, что моя камера готова. Кто из людей, живущих в России, не мечтал услышать этих слов?

В кабинете флоатинга мило, только света маловато. Но это для просветления так нужно. Сопровождающий меня санитар сказал:

— Раздевайтесь. Вот тут лежит вазелин.

Пока мой ум метался в поисках верной трактовки, санитар добавил:

— Мелкие ранки лучше смазать. Чтоб не саднило.

Через минуту я остался один в полутемной комнате с душем и камерой сенсорной депривации, которая снаружи была похожа на электрическую машинку из парка развлечений, а изнутри — на гроб.

Внутри там неплохо. По крайней мере, тихо и темно. Хотя, у меня и в подъезде так же примерно.

Вода только в уши затекает и мелкие порезы саднят. Но об этом меня предупреждали.

Вроде бы, здесь мне предлагалось успокоиться. И действительно, все к тому располагает. Лежишь в глухом гробу с ощущением того, что тебе выкололи глаза. Чего уж тут волноваться, да?

Но зад в этой невесомости время от времени касается стен камеры, а они такие осклизлые и теплые, что хочется сбегать за пемолюксом.

Все прыщи начинают чесаться, а в глазах режет от соляных испарений.

Так я себе и представлял просветление.

Когда я полностью отстранился от внешнего мира и всех физических ощущений и перестал слышать шум своей текущей в жилах крови, кто-то резко отрыл крышку гроба, извинился и закрыл ее обратно.

Оставшееся время сеанса – сколько его было, сказать трудно, потому что смысл сеанса в отсутствии времени как объективной категории – оставшееся время я думал даже не о том, что у меня могут украсть часы и бумажник, которые я, конечно, не взял в гроб, потому что у оного нет карманов, я думал о том, что, возможно, сейчас в одной полутемной комнате со мной находится человек и тюбик с вазелином.

Все условия для перерождения, просветления и супершавасаны – хер его знает, что это, так на сайте написано.

Наскоро смыв с себя соляную оболочку, я бежал вниз по лестнице, туда, где висел портрет кардиолога Ворслова.

— Спасибо, — говорю, — всего доброго!

— Приходите еще, у вас по сертификату два сеанса осталось.

Главное, — думаю, — что подарок не пропал.

Себе назло, на радость людям.

ли я, как из двух этих штук (слегка смущаясь, машет патч-кордами) одну сделать: стол переставил, не дотягивается. Молча забираю у него два метровых патч-корда, выдаю трёхметровый. Бух, просветлённый, уходит.

Через десять секунд распахивается дверь, и, подрагивая от сдерживаемого смеха, вваливается сосед, пластический хирург. Оказывается, бух сначала зашёл к нему — перепутал номера кабинетов. Ничуть не смутившись белым халатом и стеллажами со всякой медициной, мужик спросил:

— А можно из двух коротких один длинный сделать?

Пластические хирурги — народ, привычный ко многому, поэтому сильно удивляться хирург не стал, спросил лишь, откуда второй

— От соседа, — просто ответил бух, — он им всё равно не пользуется

— М-м-м, — сказал хирург, — а сосед знает?

-Конечно, — пожал плечами мужик, — он сам мне предложил.

Так они общались минут семь, приводя друг друга всё в большее недоумение.

— Но полное ощущение нереальности происходящего, — признался хирург, — у меня возникло, когда этот чудик с видом снисходительного превосходства объяснил мне, что конец вовсе не обязательно отрезать: там-де есть такая пимпочка, которую надо нажать, и тогда он выщёлкивается из гнезда!

Когда они несут камеру на площадку, то кричат на всю съемочную группу: "Пропустите кормящую мать! "Механики камеры обязательно называют камеру мамой.

Вероятно, в этот раз таракан оказался куда расторопнее киноспециалиста. Пока тот заряжал пленку, животное проникло в аппарат и залезло так глубоко, что обнаружить его там не было возможности.

Никто даже не подозревал, что целую неделю съемка идет с участием незапланированного актера. Материал группа смотрела с большим интересом. Поглядывала то на багрового режиссера, то на расфокусного таракана. Кто-то кусал щеки изнутри. Некоторые не выдерживали и вываливались ржать в коридор. Там как раз курил зеленый продюсер, подсчитывая стоимость недельной съемки.

Пока герои страстно любили друг друга, теряли и находили детей, расставались и встречались – на фоне этого разыгрывалась настоящая драма одного таракана.

В кинокамере страшно, темно. Обтюратор трещит, вращается. "ААА! Выпустите меня отсюдааа! Передайте моей жене, что деньги я положил под плинтус!.. Что вы делаете, сволочи?! У меня девятнадцать детей! Я так мало жил!.. "

На шестой день таракан начал умирать. Слезная сцена встречи матери и ребенка, которая по сюжету происходит через двадцать лет, снималась на фоне агонирующего животного. Наконец, он утих. Еще немного шевельнулся. Никто уже не смотрел на материал, все ждали конца. Вот еще одно движение… Последний рывок… Усы поникли… Массивное расфокусное тело повело в сторону.

Красиво ушел.

Алеся Петровна