Граф.

Немец по кличке Граф достался мужу после месяца стажировки на должность кинолога. Суровый служебно-розысной пес трех лет от роду уже сменил трех хозяев. Его хотели списать на блокпост, но отдали стажеру так сказать набивать руку. Никто не хотел иметь с ним дел, ОКД он выполнял неохотно, по настроению. Можно было оставить его в питомнике и брать только на дежурство, но т. к. и у мужа, и у меня уже имелось в анамнезе несколько поколений кинологов, то мы решили, что справимся и привели его домой. Первое время при кормежке пользовались лопатой для снега, чтобы поставить миску в вольер.

Но, видимо, собачье сердце тоже имеет способность оттаивать. Оттаял и он. Через год собаку было не узнать. Нашему младшему сыну тогда было полтора года. Вышли мы во двор убирать весенний мусор. Дочка в садике, малого вывели с собой. И вот наблюдаем такую картину. Чапает Иван по сырым еще грядкам, а сзади плетется Граф и, как только малой шлепается на землю, аккуратно сзади за курточку поднимает его на ноги.

Муж у меня непьющий. Но тут уходил у них на пенсию начальник охраны, дагестанец по национальности. Дагестанское вино лилось рекой. Муж только сдал караул ну и остался проводить начальника. На дворе был хоть и апрель, но после недавней оттепели сильно приморозило. Одингадцать вечера, сижу курю на крылечке, безрезультатно пытаюсь дозвониться мужу. Волнуюсь, как бы не пошел напрямик через речку, провалится, утонет в таком состоянии. Но вот, уже совсем отчаявшись и собравшись бежать его спасать вижу--отворяется калитка, заходит Граф, а сзади на поводке болтается уже в полусне муженек. Граф честно довел его до веранды, и когда тот упал на диванчик, сел рядом и посмотрел на меня. Блин, я никогда не думала, что столько ехидства может быть в собачьем взгляде. А мужа до сих пор подкалываю, как его тогда пес домой привел.

Несколько лет назад пришлось уехать из поселка. Графа оставили в питомнике, потому как сами ехали, можно сказать, в неизвестность. Но для себя решили при первой же возможности забрать пса. Не удалось. Жаль. От знакомых узнали, что он никого не подпускал к себе, не давал ставить миску в вольер. А потом просто лег и тихо умер на снегу. Если бы вернуть то время... Такими предателями мы еще никогда себя не чувствовали. Если бы вернуться туда, несмотря ни на что забрали бы пса, а не искали бы сейчас себе оправданий.

Как-то погуляли мы хорошо. Притащили одного-вообще-никакого к нему домой. Открыла его мать, взглянув на него, спокойно обречённо вздохнула, спокойно сказала:

— Ну тащите в комнату, чего тут делать-то.

Затащили. Положили в кровать. Помогли снять куртку. Тут тело просыпается, смотрит на мать и с большим трудом произносит:

— извините, я чёт перепил.. Можно я у вас переночую?

БДЫШЬ! Мать мощьнейшей подшёчиной отправляет тело в нокаут и всё также спокойно: ребят, спасибо за помощь.

На следующий день у нас Андрюха спрашивает:

— Пацаны! У меня чё лицо болит? Чё щека красная? С кем я вчера подрался?

— Да так, с женщиной одной. Кстать, она тебя вырубила!))

— Чё? (( С какой женщиной? С какой? С какой? Всё потом допытывал нас)

У нас был лектор, который ненавидел опоздавших, и отправлял их сразу в деканат. Как-то в аудиторию заглянул опоздавший студент.

Разъярённый доцент: "Марш в деканат! "

Встаёт чёрный парень и уныло бредёт из аудитории.

"А Вы куда? " — удивился лектор.

"В деканат. Вы же меня туда отправили. "

"Вас?! Как вас зовут? "

"Ллойд Марш!".

Эпиграф: Могуч великий русский языка

В студенческие годы, сразу после Хрущевской оттепели, занимался самодеятельностью в известной на весь Харьков студии Зары Довжанской (мир праху ее). Студийцы любили читать Ахматову, Цветаеву, Мандельштама, а начальство любило смотры. Для смотров у нас были "Песни революции". Но Зара даже для этих смотров старалась подбирать хороший литературный материал, поэтому мы на 50 лет ВОР (Великой Октябрьской Революции) инсценировали "Двенадцать" А. Блока — поэму, которую не стыдно было бы прочесть и сейчас на очередное... -летие. А у вашего покорного слуги была строфа:

"Утек, подлец! Ужо, постой,

Расправлюсь завтра я с тобой!"

И читал я ее спокойно, поскольку ранее никогда не слышал, а только видел эту строфу в книге. Но только на то А. Блок и велик, чтобы соорудить стих настоящий, ррреволюционный! А прочтите эту строку быстро?

И вот выступление по Харьковскому радио. Смотрю я на женщину — редактора, уж как-то подозрительно она на меня смотрит во время репетиции. Потом куда-то позвонила и ей приносят томик Блока. Полистала она его, полистала... и ничего не сказала.

Так и пошла моя "У [п]опа, стой!" в эфир — Хрущевская оттепель.

А открыл мне глаза наш студиец, будущий режиссер театра Вахтангова, ныне проживающий за бугром Гарик Черняховский. Любил он всех подкалывать.

Матушка Йогг:

... гид сказал, от автобуса отходить нельзя — там же криминал везде. Ну, мы стоим, сгрудились, озираемся — смотрим на Везувий, красота неописуемая. Вдруг видим — в озере народ купается. А за бортом около нуля где-то.

Мы ему: "Мазафака, это что?! ", а он: "Ну это либо русские, либо местные сумашедшие. "