знал.

"Работа была исполнена, но во всё время работы бабы ругались немилосердно — как умеют ругаться только бабы — всё кляли мужиков, зачем те взяли эту работу: "вот, взяли работу, чтобы им, чертям, пусто было", "работай теперь на них, чтоб им животы выело", и т. д. и т. д. , безостановочно, целые дни.

Мужики отшучивались: "не на нас работаешь, а на свою кишку — ведь жрала зимой хлеб". "Да, жрала, — ворчит баба, — чтоб тебе этот хлеб поперёк горла стал — сами пьянствуете, а тут убивайся". "Ну, ну, работай, — возражает мужик, — знаю я тебя — тебе бы только сидеть да хлеб на г… перегонять, ленива дюже".

И на работе, и идучи с работы, и дома бабы без умолку точили мужчин. Те отбивались, отшучивались, однако же бабы пересилили, во всех делах, где задет бабий интерес, бабы всегда осиливают мужиков, и тот, кто заводит какое-нибудь новое дело, чтобы иметь успех, должен прежде всего обратить внимание, насколько будут задеты бабьи интересы в этом деле, потому что вся сила в бабах, что и понятно для каждого, кто, зная положение бабы в деревне, примет во внимание, что 1) баба не платит податей и 2) что бабу нельзя пороть. Оно, правда, и мужика нельзя выпороть без суда, но ведь устроить суд ничего не стоит".

Эта цитата кончилась, но интересные факты не заканчиваются, из наблюдений Александра Николаевича следует: всё, что баба зимою заработает на стороне, поступает в её собственность. Мужчина ничего не даёт бабе на покупку одежды, баба одевается на свой счёт, мало того, баба должна одевать своего мужа и детей. Волна и лён достаются бабе в сыром, неотделанном виде. Баба должна расчесать волну, вытрепать и вычесать лён, прясть и выткать полотно, сукно, материю для юбок. Баба должна одеть мужика, то есть приготовить ему рубашки и портки, должна одеть себя и детей, а всё, что у неё останется — деньги, вырученные от продажи сческа, лишние полотна, намётки и пр. , — составляет её неотъемлемую собственность, на которую муж не имеет права.

Точно такую же собственность бабы составляет всё то, что она принесла с собою, выходя замуж, что собрала во время свадьбы, все те копейки, которые заработала, собирая ягоды и грибы летом и пр.

Энгельгардт пишет: "Баба всегда падка и жадна на деньги, она всегда дорожит деньгами, всегда стремится их заработать. Между мужиками ещё встречаются такие, которые работают только тогда, когда нет хлеба, а есть хлеб, проводят время в праздности, слоняясь из угла в угол, между бабами — никогда. Баба подвижна, охотно идёт на работу, если видит себе в том пользу, потому что у бабы нет конца желаниям, и, как бы ни был богат двор, как бы ни была богата баба, она не откажется от нескольких копеек, которые достаются на её долю, когда дарят на свадьбе игрицам, величающим молодых и гостей. Баба всегда копит, уже маленькой девочкой она бегает за ягодами и грибами, если есть кому продать их, и копит вырученные деньги на наряды — на платки, крали. Вырастая, она копит на приданое, и деньги, и полотна, и намётки, и вышиванья. Выйдя замуж, баба копит на одежду себе, детям, мужу. Замечательно, что баба считает себя обязанною одевать мужа и мыть ему белье только до тех пор, пока он с нею живёт. Pаз муж изменил ей, сошёлся с другою, первое, что баба делает, это отказывается одевать его: "живёшь с ней, пусть она тебя и одевает, а я себе найду". Угроза эта обыкновенно действует очень сильно.

Под старость баба копит себе на случай смерти: на гроб, на покров, на помин души. В дворе нет денег для уплаты повинностей, нет хлеба, а у бабы есть и деньги, и холсты, и наряды, но все это — её собственность, до которой хозяин не смеет дотронуться. Хозяин должен достать и денег, и хлеба, откуда хочет, а бабьего добра не смей трогать. Бабий сундук — это её неприкосновенная собственность, и если муж, возьмёт что-нибудь из сундука, то это будет воровство, за которое накажет и суд"

Вот так вот. А вы говорите: феминистки в Европе…

в транскрипции). Представляет оно собой фактически несколько кварталов старого города, нижние этажи которого сплошь представляют собой магазинчики, где продают золото, серебро, благовония, травы, всякие безделушки и пр. В узких улочках стоят торговцы с лотками. Не протолкнуться.

Короче, типичный восточный базар (спецы говорят, что этот еще более-менее цивилизованный). Хожу, выбираю что-нибудь эдакое. Хожу один, поэтому молчу, так как привычки разговаривать сам с собой не имею.

По-английски предпочитаю общаться непосредственно при выборе товара, по-русски, естественно, не говорю, так как считаю, что вероятность встретить русскоговорящего продавца здесь ничтожно мала. Несмотря на это, каким-то уму непостижимым образом торговцы совершенно безошибочно узнают во мне русского. Причем, не только во мне — об этом мне говорили и другие. Вроде, и шапка-ушанка на мне не надета, валенок и балалайки тоже нет. Однако, признали меня сразу и начали зазывать на ломаном русском. Я вообще пришел к выводу, что торговцы эти, видимо, околоторговые фразы знают на всех языках мира (иначе не продашь — конкуренция и злобный капитализм, понимаешь!)

Это все была преамбула, зарисовка, так сказать. Поворачиваю в очередной проулочек, меня замечают несколько торговцев и начинают наперебой выкрикивать на русском языке известные им приветствия и зазывные речи. У одного получается особо хорошо:

— Ай! Руси! Захади! Харашо! Здравствуй! Пошёл на х... й!

После прекращения приступа хохота с моей стороны, я, держась за живот, прохожу мимо и постепенно понимаю, в чем, вероятно, суть.

— Постоянно зазывая русских покупателей, в ответ на приветствия в 90% случаев торговец получал тот самый ответ: "пошел на...". Руководствуясь нехитрой логикой, продавец, видимо, решил, что "пошел на..." и "здравствуй" — это такие же дополняющие друг друга фразы, как "салям-алейкум" и "алейкум-иссалям", но только у русских. Осознание этого незатейливого факта доставило мне еще много весёлых минут...