мне аннотацию препарата, про который я знаю раз в десять больше ихнего, назовут цену, вместе посмеемся, я объясню почему не купим и адье.

Мальчики несколько мнутся и интересуются: как бы им побеседовать с глубокоуважаемой и божественной Афродитой Аполлоновной? С некоторым недоумением — табличка же на двери висит — отвечаю, мол, аз есмь. А в чем дело? Мальчики краснеют, и я замечаю, что подарочная коробочка — витамин для сильно пожилых людей. А мне до семидесяти еще лет сорок даже на глаз. Даже с похмелья.

Начинаю хихикать. Мальчики, растеряв свои продажные навыки, становятся похожи на живых людей и смущенно объясняют, что до меня были у хирургов, и те им любезно подсказали как и где меня найти, а заодно описали как бабусю лет девяноста. А кто конкретно описал? Юркий, носастый, халат в фурациллине... Как же — как же... (Ах ты ж... щучий выползок! Щас я тебе...) Ну, что делать, молодые люди, наш уважаемый коллега женщинами вообще не интересуется... Ну, вы понимаете... Ему что бабушка, что девушка... Мальчики озадаченно кивают и переглядываются, я великодушно забираю у них витамин для мамани, а дальше все по обычному сценарию.

Но! как говорили иезуиты: клевещи — что-нибудь да останется!

Через недельку мальчики снова заглянули к хирургам с презентами типа ручек, блокнотиков, подстаканников и т. д. А тому самому доктору (в реале — перпетуум кобеле местного разлива, не пропускающий ни одной юбки) персонально при всех вручили роскошный многостраничный календарь с томными и нежными полуголыми красавцами. Охреневший доктор полистал под сдавленный хохот коллег развратный глянец, а потом выдавил сквозь слезы и краску бешенства, мол, спасибо, что не с бабами.

— Ой, что вы! Ни в коем случае! Нас предупредили! — хором откликнулась радостная фарм. молодежь.

А не чипайте женщину! Не чипайте!

свою скотину, и смотрело на нас своими маленькими поросячьими глазками.

Кабан просил подаяние.

Кабан ел с рук.

Ел сидя.

Его угощали тем, у кого что было. Кто давал ему морковку, кто конфетку, кто кусочек хлеба.

Когда проходил последний пастушок, этот свинтус поднимался с пятой точки и вальяжно уходил спать в свое логово.

Он ни разу никого не обидел. Когда он спал, мы возле его логова собирали луговую клубнику.

Другие кабаны ближе пяти километров к деревне не подходили.

Правда, ковырялся он в огородах, но аккуратно. Выроет 5-6 гнезд картошки у одних хозяев, на следующий день подроет морковку у других. А если в округе была посажена колхозная свекла или другая вкусность, то в частных огородах он и не появлялся, так и жил в колхозных полях. Зимой мы его подкармливали, ставили на окраине корыто, куда вываливали всякие объедки.

На улицах села кабан не появлялся, за исключением одного раза. Как-то ранним утром народ стал выгонять скотину в стадо, и увидел посреди слободы троицу незнакомых женщин, сидящих на травке и воняющих отбросами своей жизнедеятельности, а рядом с ними сидящего Ваську (кабана так звали, у нас все свиньи были Машки, а борова с хряками – Васьки). По признанию незнакомок, эти три мадамы по ночам воровали с огородов лук. Каков же был их ужас, когда ночью, рядом с ними, копающими лук на чужом огороде, возникло это чудовище. Кабан не дал им убежать никуда, перекрывал все пути отхода. Один путь был открыт воровкам – в село. Охранял их Васька, пока не вышли свои(!). И ушел вальяжно.

Когда он умер своей смертью от старости, меня в деревне не было. Закопали Ваську возле его любимого перекрестка. Камень там до сих пор лежит.