времени нет. Рядом чтобы помочь — никого.

— Сука, — думаю, — вон же, сколько места, а ты мою маленькую Таврию подпёр!?

Поддомкратил, подложил под одно заднее колесо лист оцинковки(случайно в багажнике оказался), полил водой, чтоб лучше скользило, приподнял с другой, и потихоньку, в одиночку, перетащил для выеза "[п]опу". Стою злой и мокрый от пота, курю.

Пока курил, придумал месть — нипеля(тогда бескамерок ещё не было), чуть-чуть открутил, чтоб воздух потихоньку из колёс травил, сел, и уехал.

Мужики, которые работали рядом в шиномонтажке, потом долго пересказывали историю, как один мужик привёз к ним 4 спущенных колеса, заплатил за разбортировку, плевался и матерился на всех, что не могут в камерах найти проколы. Убедившись, что все целы, не мог поверить что спустили сами по себе. Перед этим был уверен, что ему их кто-то проколол.

А думал он так, из-за своего дебилизма и хамства. Богатое воображение и страх получить "адекватный ответ" лишили его остатков мозга. Хотя откуда(из какого места) у таких растёт моск, — я могу только догадываться.

Такая вот история.

а обратно же подарил тем, у кого его купили.

Диалектикой меня убедить легко, потому что я нить быстро теряю.

Флоатинг это когда тебя кладут в герметичную камеру с насыщенным соляным раствором, и ты там без связи с внешним миром час паришь в невесомости. Через это случается просветление, перерождение, контакты с умершими диктаторами и творческий прорыв.

Побежал после работы куда-то в клинику на задворках Савеловского вокзала. Все думал – каково это? Вот приду я один туда. Надо же как-то раздеваться. Не лезть же в эту камеру в одежде. Вдруг там другие люди, а я не похудел не только к лету, но и к флоатингу?

В клинике мне сразу понравилось. Там бахилы дорогие — не голубые полиэтиленовые, а целлюлозные, коричневые и с прокладочкой. С ботинок не течет, чувствуешь себя уверенно.

На стене портреты всех врачей. У кардиолога фамилия Ворслов.

— Присаживайтесь, — говорят. Они всегда говорят "присаживайтесь", будто я в дверях на корточки должен опуститься. – Вас позовут.

Прошло полчаса, и я уже, надо сказать, неплохо отдохнул и даже, в некотором роде, просветлился. Был готов идти домой и рассказывать, как я хорошо провел время. Но тут мне сказали, что моя камера готова. Кто из людей, живущих в России, не мечтал услышать этих слов?

В кабинете флоатинга мило, только света маловато. Но это для просветления так нужно. Сопровождающий меня санитар сказал:

— Раздевайтесь. Вот тут лежит вазелин.

Пока мой ум метался в поисках верной трактовки, санитар добавил:

— Мелкие ранки лучше смазать. Чтоб не саднило.

Через минуту я остался один в полутемной комнате с душем и камерой сенсорной депривации, которая снаружи была похожа на электрическую машинку из парка развлечений, а изнутри — на гроб.

Внутри там неплохо. По крайней мере, тихо и темно. Хотя, у меня и в подъезде так же примерно.

Вода только в уши затекает и мелкие порезы саднят. Но об этом меня предупреждали.

Вроде бы, здесь мне предлагалось успокоиться. И действительно, все к тому располагает. Лежишь в глухом гробу с ощущением того, что тебе выкололи глаза. Чего уж тут волноваться, да?

Но зад в этой невесомости время от времени касается стен камеры, а они такие осклизлые и теплые, что хочется сбегать за пемолюксом.

Все прыщи начинают чесаться, а в глазах режет от соляных испарений.

Так я себе и представлял просветление.

Когда я полностью отстранился от внешнего мира и всех физических ощущений и перестал слышать шум своей текущей в жилах крови, кто-то резко отрыл крышку гроба, извинился и закрыл ее обратно.

Оставшееся время сеанса – сколько его было, сказать трудно, потому что смысл сеанса в отсутствии времени как объективной категории – оставшееся время я думал даже не о том, что у меня могут украсть часы и бумажник, которые я, конечно, не взял в гроб, потому что у оного нет карманов, я думал о том, что, возможно, сейчас в одной полутемной комнате со мной находится человек и тюбик с вазелином.

Все условия для перерождения, просветления и супершавасаны – хер его знает, что это, так на сайте написано.

Наскоро смыв с себя соляную оболочку, я бежал вниз по лестнице, туда, где висел портрет кардиолога Ворслова.

— Спасибо, — говорю, — всего доброго!

— Приходите еще, у вас по сертификату два сеанса осталось.

Главное, — думаю, — что подарок не пропал.

Себе назло, на радость людям.

ли я, как из двух этих штук (слегка смущаясь, машет патч-кордами) одну сделать: стол переставил, не дотягивается. Молча забираю у него два метровых патч-корда, выдаю трёхметровый. Бух, просветлённый, уходит.

Через десять секунд распахивается дверь, и, подрагивая от сдерживаемого смеха, вваливается сосед, пластический хирург. Оказывается, бух сначала зашёл к нему — перепутал номера кабинетов. Ничуть не смутившись белым халатом и стеллажами со всякой медициной, мужик спросил:

— А можно из двух коротких один длинный сделать?

Пластические хирурги — народ, привычный ко многому, поэтому сильно удивляться хирург не стал, спросил лишь, откуда второй

— От соседа, — просто ответил бух, — он им всё равно не пользуется

— М-м-м, — сказал хирург, — а сосед знает?

-Конечно, — пожал плечами мужик, — он сам мне предложил.

Так они общались минут семь, приводя друг друга всё в большее недоумение.

— Но полное ощущение нереальности происходящего, — признался хирург, — у меня возникло, когда этот чудик с видом снисходительного превосходства объяснил мне, что конец вовсе не обязательно отрезать: там-де есть такая пимпочка, которую надо нажать, и тогда он выщёлкивается из гнезда!