БАБУШКА ПОЛЯ

Моя бабушка Поля была деревенской волшебницей. Звучит это как-то по-дурацки и я бы на вашем месте мне не поверил. Я первый не поверил бы в такую чушь, если бы это касалось не моей семьи.

Когда в 20-е годы по дворам ходили пионеры и всех по списку обучали читать, Поле, уже взрослой женщине, проще было откупиться мешком муки от голоногих засранцев, чтоб не мучили ее, а поставили галочку о проделанной работе. Представьте, если бы власть обязала все взрослое население обучиться нотной грамоте (вроде полезно, но напрягает...), бабушка так никогда и не научилась ни писать ни читать.

Когда умер дедушка Петя, письма за бабушку стала писать ее соседка – старая киргизка.

Этот почерк мы и воспринимали много лет как бабушкин.

Вообразите себе наше состояние, когда мы получили письмо в котором бабушка "своим" детским почерком рассказала нам, что умерла и ее хоронили всей деревней...

Но это было целиком в ее стиле.

Когда у кого-то заболевала корова и ветеринар говорил: "Скорее режьте, пока не сдохла, хозяева видели, что дела у их коровы и вправду ни к черту: три дня не ест и уже не встает. Придется идти на поклон к Поле.

Бабушка брала мою маленькую маму и шла лечить. Лечение незамысловатое: все выгонялись из коровника (кроме мамы) бабушка пять минут что-то шептала больной на ухо, умывала ей морду водой и уходила.

На следующий же день корова выздоравливала и начинала давать молоко.

Плата за лечение была стандартная: месяц хозяйка приносила по три литра молока в день.

У Поли никогда не было коровы, зато молоко было всегда. Еще и соседям хватало.

Бабушке ничего не стоило тремя словами прекратить рост волос подмышками у пятнадцатилетней девушки, чтоб та больше никогда в жизни не тратилась на тупые, советские лезвия (волосы подмышками никогда больше не росли).

Как-то моя мама в глубоком детстве, стала свидетельницей разговора бабушек на лавочке.

Они обсуждали, как и что было на этом месте раньше:

— Раньше до клуба, тут был базар. Он заканчивался в-о-о-о-н теми деревьями. И этих домов тоже не было.

— А я помню еще до базара, тут был конезавод. Мой отец на нем работал до самой смерти до 1895-го года.

Моя бабушка помалкивала, да вдруг не выдержала:

— А на месте этого пустыря, рос огромный дуб, рядом колодец, а чуть дальше стояла церковь.

Все старушки загалдели:

— Поля, ты что-то путаешь. Не было никакой церкви. Да и откуда тебе знать? Ты тут самая молодая, при том приехала только после войны из Оренбурга…

Тут обрела дар речи старейшая из бабушек — девяностолетняя соседка:

— Поля, а ведь и правда тут был и колодец и церковь и дерево. Только дуб я уже не застала, его спалила молния, когда я совсем маленькая была...

Все уставились на мою бабушку.

Бабушка Поля:

— Ой, заболталась я тут с вами, а мне еще хлеб печь. Валька, айда домой.

Когда женился и через полгода развелся мой старший брат, а женился он из хулиганских побуждений – в 19 лет, для чего же еще женятся? Мы сдуру написали бабуле о его свадьбе, а когда брат развелся, не хотели огорчать старушку: развелся мол, распалась семья, для стариков-то брак это серьезно. И вот бабушка в письмах всех нас целовала, в том числе продолжала целовать и уже бывшую жену брата-Милу.

Как-то он решил слетать к бабушке в Киргизию. Невероятными усилиями нашел в серванте свое обручальное кольцо, чтоб поддержать легенду и полетел.

Бабушка обняла его на пороге дома, расцеловала, потом посмотрела внимательно на его лицо и сказала:

— А чего же ты, внучек, не написал мне что еще десять лет назад развелся? Не хорошо обманывать бабушку, если б я тебя не увидела, так бы и не узнала...

Дедушка Петя мне рассказывал:

— Когда началась война и всех мужиков забирали на фронт, бабушкины подруги провожая мужей, рыдали навзрыд, только наша не рыдала по мне. Всем говорила:

— А чего я буду зря рыдать, мой то Петр вернется, хоть израненный весь, но с ногами и руками. Я уж постараюсь. Она подходила на проводах к некоторым соседкам и по большому секрету шепотом говорила:

— А ну перестань, дура, голосить и убиваться, твой вернется!

Не ошиблась ни разу...

Лет десять назад я и о себе узнал кое-что смешное, нескучное:

Когда мне было полгода отроду, мама подвела нас с двухлетним братом к бабушке и сказала:

— Мама, я постоянно думаю и переживаю. Смотрю — спиваются все мужики вокруг. То один под забором валяется, то другой от пьянки помер. А ведь они были такими же славными малышами как вот наши. Что бы придумать мама?

На следующий день Бабушка Поля сказала:

— Я обо всем позаботилась: старшенький сможет чуть-чуть выпить, когда вырастет и ему это ни сколь не повредит, а вот маленькому, лучше и не начинать. От греха подальше...

Я никогда не считался "ботаником", Был в детстве городским хулиганом в закатанных кирзах. Дрался "улица" на "улицу". Служил в армии, всегда был в исключительно пьющих коллективах. Про телевидение вообще умолчу, короче, куда меня только не швыряло, но в свои 43 года, я так ни разу в жизни и не попробовал ничего спиртного.

Спасибо тебе, бабушка Поля...

В прежние времена возле Павелецкого вокзала Москвы располагался павильон "Траурный поезд В. И. Ленина", который был филиалом Центрального музея В. И. Ленина.

Каким образом меня туда занесло, не помню, скорее всего, школу прогуливал, но вход был бесплатным, это точно. Павильон – огромных размеров пакгауз, на полу фрагмент железнодорожного пути, на рельсах небольшой паровоз (вроде маневрового) с пассажирским вагоном и открытой платформой. Небольшая табличка: "На этом поезде какого-то там января 1924 г. из Горок в Москву был доставлен гроб с телом В. И. Ленина".

Двери вагона заперты, окна закрыты, проникнуть в кабину машиниста также не удалось. На платформе смотреть нечего. Однако все стены пакгауза увешаны траурными венками. Венки везде, где только можно себе представить, они стоят, в том числе, аккуратно прислонённые к колёсам поезда. На каждом венке лента с надписью.

Эти ленты – одно из сильнейших впечатлений моего детства. Читая надписи, я провёл в музее около полутора часов. Собранные вместе, они представляли собой (и представляют до настоящего времени) одну из величайших книг мира. Книгу, написанную народом.

Естественно, что никаких записей я не вёл. Надпись помню только одну: "Мы, воры Бутырской тюрьмы, клянёмся тебе, великий Ленин, что не украдём ни рубля у родного советского государства". Венок с этой лентой стоял у самого паровоза.

Первый день на объекте. Нам достался объем на подземной парковке, по отделке стен очередного торгового центра керамогранитом. Предупредили нас подрядчики, что за руку никого не ловили, но инструмент пропадает иногда, будьте внимательны.

Ну, мы-то — воробьи стреляные, перфораторы всегда забираем с собой на обед в бытовку, переноску стометровую не сматываем, правда, но она включена в розетку и всегда — перед глазами, кто рискнет под напряжением обрезать её.

Так и сегодня: сидим, играем в карты, в "козла", в самый ответственный момент отключается свет, не надолго, буквально на секунды. Даже не успеваем как следует поругаться на причину и вероятных виновников.

Выходим после обеда из выделенной нам комнаты — переноска обрезана прямо у двери.

— Да что за фокус, как могли проморгать-то момент?

— Да когда, когда свет моргнул, это и был тот момент. Рубильник выключили и включили, девяносто семь метров кабеля у нас — минус, у узбеков — плюс… пока

Жил у нас волнистый попугайчик.

Как то раз меня на лето оставили у бабушки с дедушкой и доверили мне попугая. А дедушка был работягой. Он всю жизнь проработал строителем и использовал литературные слова для связки русского мата в предложениях.

Осень.

К нашей интелигентной семье приходят не менее интелигентные гости.

— Ой, какой милый попугайчик, а он у вас говорящий?

А в ответ — сама птица:

— А растудыть твою, тудыть, налево, такая-рассякая.

Гости подвисали на несколько секунд.

Бывало, что птица отходила от канонических трехэтажных словесных построек и самостоятельно микшировала знакомые слова, превосходя деда по крепости выражений. В таких случаях, подвисали не только гости, но и мы! Мы начали записывать удачные фразы, а потом дедушка не без удовольствия читал наши записки и учился у маленькой, умной птички великому и могучему русскому языку.

К счастью, без повторения птица начала забывать многие слова и спустя полгода помнила только неопределенный артикул "б%я", добавляющий неописуемую окраску детским стишкам в его исполнении.

Живя в Берлине, Франц Кафка каждый день прогуливался по парку. Там он однажды встретил маленькую девочку, которая потеряла куклу и громко плакала. Кафка предложил ей помочь в поиске и встретиться на том же месте на следующий день.

Куклу знаменитый писатель, конечно, не нашел. Но зато принес написанное им от ее лица письмо. "Пожалуйста, не огорчайся моему отсутствию, — зачитывал вслух Франц.

— Я уехала в путешествие, чтобы повидать мир. Буду писать тебе обо всех своих приключениях". Следующие несколько недель они встречались в парке, и писатель читал девочке письма, в которых кукла в красках описывала свою поездку.

Вскоре у Кафки случилось обострение туберкулеза, и ему потребовалось отправиться в санаторий в Вену. Перед этой поездкой, ставшей для писателя последней, Кафка встретился с девочкой и подарил ей куклу. Она была совершенно не похожа на ту, что девочка когда-то потеряла. Но к ней прилагалась записка: "Путешествия изменили меня".