Первые десять лет жизни он был просто Кот. Сильная, наглая тварь серо-коричневого окраса, с плотной длинной шерстью, сбившейся на боках в вечные колтуны. Непроходящие глубокие царапины на морде и изодранные в лохмотья уши придавали ему совершенно бандитский вид. На просторах нашей старой и запущенной квартиры он, как гордый и свободный нохча, жил грабежом и разбоем. За ее пределами не брезговал и насилием. Требовал соблюдения прав и клал свой маленький, но изрядно натруженный х[рен], на все обязанности. Будучи центровым по району, он немилосердно пи%дил всех окрестных котов, совершенно неадекватно отвечая на малейшие поползновения в свою сторону. Порой казалось, что в него вселился несгибаемый дух великого каратиста Масутацы Оямы, именно с таким неистово-киокушиновским напором бросался он на всех соперников, сметая их, разметая в пух и прах даже мысли о каком-то сопротивлении.

Имя у него появилось лишь тогда, когда подросла дочь, и назвала его для унификации Тима, так же как и тещиного домашнего засюсюканного уйобка, вечно ссущего под диваном. Кот же был суров. Принимая меня за равного, жену и дочь он определенно ставил ниже себя в семейной иерархии и относился к ним со снисходительным презрением. Малая, подрастая приняла такой расклад как есть, жена же, получив в руки штурвал управления мною, попыталась было с наскока подмять под себя и Кота. Однако, х[рен].

Натыкаясь в финальной стадии бурного медовомесячного соития на угрюмо насупленный, как у седьмой бэхи, полуприщур, сквозь который Кот брезгливо наблюдал за хозяйской потной возней, она каждый раз смущалась, и прервавшись на полуфрикции запахивалась в простыню, требуя убрать это наглое животное. Добившись нужного результата Кот задрав хвост уходил сам.

Гордость никогда не позволяла ему просить, он всегда или требовал или брал с боем. Заботливо положенная женой в чистую мисочку еда заветривалась и пропадала. Голодный и злой, он снисходил до участия в семейном обеде: усевшись перед столом на свободный табурет клал голову на стол и закрывал глаза, демонстрируя полное безразличие к происходящему. Но стоило отвлечься лишь на секунду – из под стола стремительным хуком вылетала растопыренная, с выпущенными когтями, лапа и неуловимым движением выхватывала с ближайшей тарелки котлету или сосиску. Такую же точно, как в его миске. Заслуженно получив от меня увесистого пинка, он не выпуская добычу пролетал юзом кухню и прихожую и с грохотом врезавшись в дверь ванны как ни в чем не бывало поднимался и гордо задрав хвост шел обратно, чтобы у моих ног спокойно съесть честно заработанный кусок. Мы, несмотря ни на что, уважали друг друга, но и правила тоже надо было соблюдать. Закон есть закон.

Он был из первого помета соседской кошки. Первый помет как говорят всегда самый сильный. Три серых дымчатых и один грязно-коричневый. Наглым он был с рождения – в то время как другие котята, найдя свободную сиську затихали и насыщались, он возмущенно пищА ползал вокруг мамаши, игнорируя свободные соски, до тех пор, пока не отгонял кого-нибудь из братьев и не занимал его место.

Рыба была его страстью. Любая: жареная, вареная, соленая, мороженная, протухшая. Но особенно живая. Еду он добывал виртуозно. Как опытный футболист при подаче углового, сломя голову летел на звук открываемого холодильника и путаясь под ногами пытался в суматохе реализовать розыгрыш стандарта. Ни один факт изъятия чего-либо съестного не приходил мимо его нарочито безразличного взора. Все забытое или оставленное хоть на минуту становилось его законной добычей. Поэтому мясо и рыба путешествовали по дому в короткий пас, как шарик у базарного наперсточника, не оставаясь неприкрытыми ни минуты.

Рыба же его чуть не сгубила. Спи%див как-то ночью у соседей через открытую форточку отрезанный хвост здоровенного, килограмма на три чебака, он припер его конечно же домой, и попытался съесть на ковре в гостиной. Банкет закончился тем, что одна из костей, застряв в горле, проткнула ему пищевод и трахею. Я нашел его около шести утра в забившимся под кухонный уголок. Изо рта шла пена, и сам он был похож на рыбу-шар. Часть выдыхаемого воздуха через дырку поступала под кожу, и Кот надувался буквально на глазах.

Было утро субботы. Ветеринарка в этот день работала с 12-ти. Нужно было срочно принимать меры.

Роль спасителя была возложена на соседку – 75 летнюю еврейку, гинеколога в отставке. Разбуженное ни свет ни заря, бабушко-божий одуванчик с голубыми волосами немного поворчало, но отказать не смогло. Тщательно, по Спасокукоцкому-Кочергину, вымыв желтые костлявые ручонки, и надев резиновые перчатки, потухшее светило отечественной гинекологии уверенным шагом победителя вошло на кухню.

— Котик, открой-ка ротик.

В руке ее в лучах восходящего солнца блистало полированной нержавейкой нечто, напоминающее формой одновременно утиный клюв, большую прищепку и мужской уд.

Врожденная сметливость подсказала мне, что данный прибор можно смело назвать пи%доскопом. Мои подозрения косвенно подтвердила жена, которая ойкнула, покраснела и стыдливо спряталась в ванну. Удивленный подобной ретирадой Кот небезосновательно решил, что сейчас это устройство, видевшее пи%д больше чем интернет-эксплорер, будут совать ему в рот, и перешел к активной обороне, нанеся несколько глубоких царапин своей потенциальной спасительнице. Бой завершился техническим нокаутом и за явным преимуществом одной из сторон. Пока бабулька, желая Коту различных долгих и мучительных смертей, залечивала боевые раны, я через трипи%дыприятеля нашел таки телефон девченки – ветеринарши. Договорились на девять.

Ветеринарка в нашем городе представляет собой большой кирпичный ангар дореволюционной постройки с бетонным полом. Посреди помещения вмонтирован станок для садомазохистских игрищ с крупным рогатым скотом. За хлипкой ширмочкой стоит обитый металлом стол. Это операционная. Очередная спасительница являет собой полненькую молодую перепуганную девицу, к тому же из моей школы, но лет на пять помладше.

— Меня зовут Лена, и ты мне будешь помогать — заявляет она –Крови не боишься?

— Боюсь конечно, а что делать то…

К этому моменту Кот заполнил собой всю спортивную сумку, в которую был посажен для транспортировки и ее пришлось разрезать. Вколов ему во внутреннюю поверхность бедра какую-то хрень, Лена убежала готовить "операционную".

— Он сейчас отрубится, и заноси.

Кот не отрубался. Через пять минут укол повторили. Потом еще. Наконец через полчаса, когда Лена, по ее словам вкатила уже дозу для теленка, страдалец отправился таки в царство Морфея.

Меня начало подташнивать сразу, как только она стала привязывать кошачьи лапы к столу. Ненавижу медицинские запахи. Распластав кота пузом кверху она заставила меня держать его голову, а сама засунув глубоко в пасть пинцет вытащила оттуда здоровенную зазубренную костомаху.

— Этого мало. Нужно его сдуть и обязательно зашить трахею. Я буду резать, а ты держи шею. Можешь не смотреть.

Легко сказать держи шею – Кот к тому времени стал похожим на надутую резиновую перчатку, и понятие шеи было у него столь же относительно, как понятие талии у Лены. Пфииииить – легонько раздалось из кота в тот момент, когда она сделала первый надрез. Я почувствтовал дующую снизу в лицо тоненькую струю воздуха, почему-то пахнущего свежей рыбой. В тот же миг я добавил к нему густой аромат вчерашнего борща и утренних котлет, веером расплескав их вокруг операционного стола.

— Все? Как ни в чем не бывало поинтересовалась Лена – а теперь сдуваем.

И мы стали в четыре руки сгонять воздух к разрезу на горле, так как будто сдували матрас на пляже. После того, как Кот стал похожим на сдувшийся шарик (или гондон — кому как нравится), началось самое интересное – ОПЕРАЦЫЯ!

По моим ощущениям, когда на преддипломной практике резали котов — у Лены были месячные, ну или там аборт. Тему эту она пропустила. В общем, поиски трахеи превратились в поиски клитора у экипажа подводной лодки. Если б не моя смекалка- искали бы до сих пор. Мылом, — говорю, — помажь! Где пузыри будут, там и дырка.

И блеванул еще раз. Но уже в лоток с инструментами, по культурному. А потом вдруг вспомнил, как у Булгакова про трахеотомию читал. Режь, говорю глубже.

Нашла…

Кот в этот момент не знаю с чего начал приходить в себя и метаться на операционном столе, укусил Лену, умудрился освободить задние лапы и снес ими на пол все инструменты. Затем изодрал мне все руки и попытался встать. Несгибаемая русская женщина, оттолкнув меня, грудью придавила к столу беснующегося и всадила ему еще дури. Или святой воды, не помню, потому что мне стало плохо…

Той же ночью, Кот получил от жены погоняло Черч – в честь приснопамятного котика из кладбища домашних животных Кинга. Часа в три ночи, несущаяся сломя голову и ноги в туалет, супружница была встречена ковыляющим, пошатываясь, на негнущихся ногах шарообразным существом, издающим булькающее- каркающие звуки.

Начался отходняк и кота пробило на хавчик. Пожрав, он забрался к нам на кровать и принялся вылизывать мне руки. Впервые за всю новейшую историю. Подозреваю, что это было проявление благодарности. Немигающие глаза его при этом были широко открыты и на них были видны прилипшие волоски и кусочки мусора. "Каждый человек сеет, что умеет и пожинает плоды"(с)

Надуваться Кот потом конечно постепенно перестал, но мяукать так не научился. А злополучный тот рыбий хвост он на следующий день таки нашел и доел, для него это было делом принципа. Ибо путь воина – это путь смерти.

Мой прадед был чистокровным немцем, звали его Пауль Йозеф Онкель. Жил в Берлине, работал фармацевтом. Но потом, спустя некоторое время, начался кризис, безработица, в итоге так сложилось, что он перебрался в СССР, а конкретно в Россию. Женился здесь на русской женщине, жили душа в душу, у них родился мой дедушка. И в итоге, когда началась война, естественно, мой прадед пошёл воевать. На тот момент моему дедушке было всего семь лет. И вот слова моего дедушки: "Единственное, что я помню о своём папе, — это как он взял меня на руки, посмотрел на меня своими большими синими глазами и сказал: "Я ухожу надолго, но я вернусь, и мы снова будем все вместе. Я ухожу, чтобы защитить нашу Родину от врага, но вот увидишь, мы победим, я обещаю". И правда, слава Богу, мы победили. Но только вот прадедушка мой так и не вернулся, погиб во время боёв за освобождение Сталинграда.

сидим в сауне с американцеми разговариваем, один спросил про название какого-то магазина, я сказал, он попросил по буквам, я начал спелировать морским телеграфным жаргогом, — альфа, браво, ромео, хоутел... (я на радио перехвате служил и прослушивал сеть НАТО, нас тренировали английский понимать). другой американец, сразу, — дак ты на флоте служил, расскажи что-нибудь смешное. я говорю, — вот в северной атлантике получили задание войти в зону учения НАТО, чтоб пара новых шпионов из Москвы с новой аппаратурой прослушали разговоры на борту их эсминца. натовцы нам сигналят "покиньте район военно-морских учений", а мы под дураков косим, ответили "у нас на борту доктор". они давай давить, самолеты с авианосца заходят и ревом проносятся над мачтами. тут боцман говорит, — ответная атака, называется мунинг. на полубаке строимся и по команде летчику жопы показываем, ты Подосян не участвуешь, у тебя [п]опа волосатая, подумают трусы не снял. тот обиделся, — слюшай, што каваришь, я как все. — ладно, хрен с тобой, оставайся. построились, летчик пошел на нас с носа, боцман скомандывал, мы штаны вниз и жопы выставили, самолет закачался и крылом антену зацепил, верхушка слетела. мы в Москву, те куда то сообщили, самолеты перестали над нами летать. поворачиваюсь к соседу в сауне, — ну теперь ты. он, — а я тот самый летчик, что антену зацепил.

Andrew Polar

Год назад моему молодому человеку поставили страшный диагноз. Врачи сказали, что ему осталось два года максимум и ничем помочь они не могут. С тех пор моя жизнь превратилась в ад.

Он впал в глубочайшую депрессию, плакал и жаловался на жизнь 24 часа в сутки и 7 дней в неделю, но я понимала, как ему тяжело, и поддерживала. Потом он стал пить, и я тайком выбрасывала бутылки. Дальше хуже — стал агрессивным, срывался на мне, кричал и оскорблял без повода, и я терпела. Ни одной минуты за последний год я не жила для себя.

А потом он избил меня в первый раз. Простила, все еще оправдывая это его тяжелым состоянием. Но это стало продолжаться почти каждый день. И я ушла.

Теперь меня ненавидят все наши общие друзья и родственники, от меня отвернулись все и называют меркантильной шлюхой, которая бросила умирающего. А я больше не могу и не хочу жить, и думаю, что лучше покончу с собой, чем вернусь в этот ад ежедневных унижений.

Довелось нам (мне и пяти коллегам) по долгу службы посетить стратегический объект — электростанцию. Каждому из нас для этих целей был выдан временный пропуск: на желто-голубом фоне какая-то символика местного значения и крупная ярко-красная надпись "ГОСТЬ" на русском и английском языках. Вся эта трихомудрия запаяна в пластик, снабжена стилизованной металлической прищепкой и крепится на манер бейджика к одежде "гостя" на все время посещения объекта. Теперь непосредственно история.

Один из наших остряков-самоучек отсканировал вышеописанный пропуск и вместо "гостя" изобразил в фотошопе теми же крупными кроваво-красными буквами "ДИВЕРСАНТ" (на двух языках, как и положено!), после чего придал несчастному пропуску изначальный вид (пластик, прищепочка). В таком виде он провел на стратегическом объекте, нашпигованном охраной, в непосредственном визуальном контакте с аборигенами ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ. Никто ни черта не заметил!..

А вы говорите — Чернобыль...

PS. История эта стала притчей во языцех, и на следующий день по электростанции разгуливали, помимо "диверсанта": "шпион", просто "террорист", а также лично "Усама Бен Ладен". Все сошло.