в голову такая мысль, он вклинивался и молча отдавал вещи хозяину. Валентин вообще не очень любил говорить. Его двухметровая фигура и многозначительно демонстрируемые пудовые кулаки убеждали лучше слов. При этом, я никогда не обращался к нему за помощью. Он появлялся в нужное время словно из-под земли.

Впервые наши пути пересеклись в штабе, куда нас вместе поставили в наряд. Молодых туда не направляли, но командир роты сделал исключение, потому, что в дороге мои очки разбились, а без них я был слеп, как крот. Кроты же в караул не заступают.

Сержант Плотников был дежурным по штабу, а я – пустым местом. Если надо было что-то сделать, он говорил, все остальное время я для него не существовал. Часов в десять вечера он отправил меня спать на топчан в дежурке. Сон не шел. Обещание сержанта, что меня через два часа ожидает уборка и мытье полов во всем штабе, сильно бодрило. Особенно пугала перспектива работать до утра, если с первого раза не получится идеальная чистота.

Сержант сидел за столом и что-то делал. Когда раздался то ли рык, то ли стон, я незаметно подсмотрел, в чем дело. Он корпел над своим дембельским альбомом. Деревенский парень, никогда раньше не занимавшийся подобным, готов был рвать и метать.

Линии получались кривыми, буквы — уродливыми. Он психовал, откладывал альбом и выходил на крыльцо, покурить и успокоить нервы.

Я – наивный чукотский юноша, предложил ему свою помощь. Он недоверчиво посмотрел на меня и, видимо, решив, что хуже не будет, разрешил. Дело сразу пошло на лад. Закончив за пару минут то, над чем сержант безуспешно бился целый час, я расхрабрился и предложил сменить устаревший дизайн на что-нибудь новое. Мне был дан карт-бланш.

Вы не поверите, самому не очень верится, но в ту ночь сержант сам убирал и мыл штаб!

Работа над его дембельским альбомом не просто сдвинулась с мертвой точки, а шагнула далеко за те горизонты, которые он себе представлял. Ситуация повторялась много раз, стоило нам снова вместе заступить в наряд по штабу. Был договор. Он убирает, а я говорю всем, что убирал я. Ему не по статусу шуршать, а мне не по статусу делать альбом.

Честно говоря, было жутко неудобно, что за меня кто-то делает работу, однако, стоило заикнуться о том, чтобы самому убраться, мне было сказано:

— Ты что, дурак? Делай, что умеешь, и меня не зли!

Альбом получился на славу! Главное, ни у кого такого не было. Сержанту завидовали, а он купался в лучах славы, ведь все думали, что альбом он делал сам.

Как это часто бывает, в один прекрасный день все едва не пошло прахом.

Увлекшись рисованием, я не заметил заместителя командира, который пришел рано утром в штаб. Это был залет! В подобных случаях, альбом изымался, а его владелец наказывался.

Однако, фортуна снова выкинула фортель. Вместо того, чтобы забрать альбом, офицер полистал его, а затем спросил:

— А ты мог бы такие же самолеты в наш актовый зал нарисовать, только большие!

Я сразу согласился, хотя ничего подобного в жизни никогда не делал. Он кивнул, затем отдал альбом и сказал:

— Спрячь, еще раз попадешься, ты его больше не увидишь!

Когда я рассказал об этом сержанту, у него в глазах на короткий миг показалась моя смерть, помахала игриво ручкой и исчезла. Сержант вздохнул, забрал альбом, с тех пор для работы мне предоставлялись лишь отдельные страницы.

Потом к нему пришел дембель, и у меня не стало защитника. Пришлось защищать себя самому, конечно, если не считать зам командира, для которого я оформлял актовый зал, еще одного зама, вместо которого я сдавал экзамены в пединститут, начальника штаба, с сыном которого занимался математикой, и других людей, которые по доброй воле готовы были меня защищать.

Главное для меня было не забывать слова сержанта Плотникова, сказанные мне на прощание:

— Если люди узнают, что ты многое можешь, будь готов к тому, что они захотят получить это силой.

Не все такие дураки, как я.

делает это блестяще — всего за несколько дней. Но главная магия произошла там, где её никто не ждал: в тексте, который изначально был… полной бессмыслицей.

По правилам жанра, композитор сам пишет "рыбу" — черновик текста, где слова подобраны исключительно под ритм и размер. Смысл не важен — главное, чтобы поэту-песеннику было понятно, куда вписывать строчки. И Минков, не мудрствуя лукаво, выдаёт шедевр абсурда:

Дело было много-много лет назад,

Шёл домой еврей по улице Арбат,

Был весеннему он солнцу очень рад,

Птички щебетали…

А дальше — как вспоминал сам Марк Анатольевич — шли две строки "совершенно непечатных выражений", которые внезапно завершались фразой:

…Пели Хали-Гали.

Эту чушь Минков передаёт поэту Анатолию Горохову. Задача — превратить бред в нечто серьёзное, под стать образу мужественных сотрудников уголовного розыска. И Горохов совершает чудо. Из "Пели Хали-Гали" рождается строка:

"Служба дни и ночи".

А из беспечного еврея с Арбата — бессмертные слова:

"Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна".

Так абсурдный черновик стал гимном целой эпохи. Песня, которую знает каждый советский человек, родилась из шутки, из ритмичной "рыбы", где птички щебетали рядом с непечатными выражениями.

Эта история — идеальное напоминание о том, как рождается искусство. Не всегда через вдохновение и муки творчества. Иногда — через игру, через случайность, через готовность посмеяться над собой. И вот уже 55 лет мы напеваем мелодию, которая начиналась с прогулки по Арбату и птичек, поющих "Хали-Гали".

Мораль? Возможно, она такова: никогда не относитесь к черновикам слишком серьёзно. Сегодня это — бессмыслица про еврея на Арбате, а завтра — легенда, которую будут помнить десятилетиями.

P. S. Говорят, Марк Минков до конца жизни с улыбкой вспоминал тот самый черновик. А птички так и поют где-то в параллельной вселенной — уже не "Хали-Гали", а "дни и ночи". И это прекрасно.

кирпича с большими окнами. Спускается клиент — бабушка англичанка, стройная, опрятно одетая и даже седые волосы элегантно дополняют ее внешний вид, подчеркивая красоту ее возраста. Мы едем в Уимблдон. Я не очень хорошо разбираюсь в том, что обычно скрывают женщины — их возраст, но бабушке явно за 70. Мы разговорились. После обычных вопросов откуда я и как давно в Лондоне (над акцентом я не работал и май крэйзи рашен акцент всегда со мной) она рассказала куда едет. Мы ехали в небольшую клинику в Уимблдоне, которая специализируется на онкологии. Бабушка едет туда чтобы в 3-ий раз проходить лечение от рака, 2 раза до этого она его победила и вот едет снова. Я был восхищен её спокойствием, тем как она держалась и уверенностью в том, что все будет хорошо. Ведь с другой стороны это была неожиданность для меня, а для нее — часть ее жизни…

Вспомнилась другая поездка. Забирал мужчину и женщину из известного оперного театра недалеко от Брайтона. Раньше там было старое ветхое здание, но недавно построили современный архитектурный ансамбль и это одна из известнейших оперных сцен в мире (так мне рассказали). Он звонит своему другу и говорит:

— Я слышал про твой диагноз, хочу поддержать тебя, не падай духом, я сам через это прошел несколько лет назад и доктор мне сказал, что если бы я получил свой диагноз рак лет 15-20 назад, то я был бы обречен, но медицина шагнула вперед и в состоянии справиться с твоим недугом, не отчаивайся, лечись и все будет хорошо.

Вернемся к моей бабушке… я довез ее, высадил и на прощание она отсыпала мне мелочи на чай… Я поблагодарил её и когда она скрылась за дверями клиники, я взглянул на монеты и был поражён — среди них была 50 пенсовая монета “Битва за Британию”. Я до сих пор храню эту монету у себя. Как символ несгибаемого духа и того, что у каждого есть своя битва, в которой необходимо одержать победу, надеюсь она победила и в третий раз.