Охти мне, старому! тут про мёдицину много историй-вспомнил и я одну.

Было это больше 30 лет назад, за давностью лет можно и поведать, имена изменю, однако-участники живы, насколько я знаю.

Маленькая районная больница, куда я прибыл по распределению(честный, [м]ля-хоть и столичный холостяк), неподалёку-граница с Россией, много заимствуют местные из русских обычаев. Например, зовут по отчеству-Петрович, Иваныч, со мной сложнее-Менделевич, местные переделали в Менделеевича, в честь Менделеева, легендарного химика-изобретателя Периодической Таблицы и технологии водки, ну и ладно.

Работал я там по всему полю-и наркозы и реанимация и выезды по скорой и приёмный покой и дежурства по больнице. Врачей не хватало, по больнице дежурили все-включая стоматологов и патологоанатома/судмедэксперта-такие вот чудеса.

Молодому везёт, был я тогда непьющий, вещь неслыханная в тех местах поголовного алкоголизма-так что звали меня часто на серьёзные ситуации, считали, что могу помочь. Иногда удавалось...

Как-то вечерком, после дежурства я добрался домой-снимал комнату у пенсионерки.

Помылся, разбил глазунью, только зашкворкала-вбегает фельдшер Надя, пожилая и очень толковая женщина, лица на ней нет-всё это необычно, обычно-поморгать фарами Уазика в окна.

Менделеевич, едем скорей, с Иванычем-беда случилась, говорит-помирает.

А надо знать-это не простой пациент, местная легенда, отличный хирург и отчаянный выпивоха, полгорода-свояки, крёстные и друзья, все побывали его пациентами.

Застёгиваюсь на ходу, в зубах-мой чемодан, набитый медикаментами, трубками, ларингоскопом.

Едем. Точнее, несёмся.

Дом, пятиэтажка для местной аристократии, взлетаем на второй этаж, врываемся в квартиру, где царит горе.

Эрдельтерьер-воет, жена Майя-голосит, две дочки-навзрыд рыдают, всенародная трагедия.

Виновник трагедии лежит в гостиной на кушетке, накрытый пледом, странная улыбка гуляет на его лице-растерянная, испуганная улыбка-плохой признак, признак рока и поражения.

Мой выход, однако, все глаза на меня, почти не дышат-сажусь рядом, спрашиваю-Иваныч, что с тобой?

Помираю я, Мишка-ноги омертвели, синие.

Срываю плед-ёб твою, ни хрена себе-синюшно-синие ноги, от пояса-вниз, синяя гангрена, я тогда быстрый был на диагнозы, Скорая приучила.

Первым делом-пульс на ногах, хмм, отличный, везде, уфф, уже лучше, наполнения сосудов-неплохое.

Неврология?

Непохоже, все движения сохранены, чувствительность-тоже. Молчание в комнате, очень напряжённое.

Диагноза-нет.

И тут врубается мой резерв мозга-нелепые мысли о плохой погоде, дождливой, с утра.

Там же-спутанные мысли о сегодняшнем дне хирурга Иваныча, обе его операции отменили, он уже с утра начал квасить, с приятелями болтался по городу, заходил около полудня в больницу, приставал ко мне с критикой американских джинс, насколько польские дешевле и крепче...

Пурга, короче. Но она наложились на моё знание тысяч анекдотов, что и спасло меня от позора.

Поворачиваюсь, Вера, будьте добры подать мне ватку со спиртом.

И шприц? Что набирать?

Ничего, кроме ватки, не надо.

Тяжёлый взгляд Майи, опытной медсестры -ты когда его лечить начнёшь, с@ка столичная?!?!

Я же беру ватку и медленно начинаю выкрашивать квадратик-1 на 1 сантиметр, 2- на два, нормальная кожа, ватка-синяя.

Первой поняла всё Майя. Мимо меня пролетела тяжёлая оплеуха крестьянской дочки-Иваныч словил плюху мордой лица, дурная его улыбка поменялась на выражение страшной радости и облегчения.

Всё изменилось в момент-дочки смеются, собака-радостно гавкает басом, Майя материт мужа-пьянь позорная, тьфу на тебя, до смерти напугал.

Первый пришёл в себя Иваныч: Вера, никому не слова, тебе ясно? Поклянись. Местные-у них свои рычаги, запугал её, она поклялась.

Дочки смышлёные, отца позорить не будут такой нелепостью, Майя-тоже себе не враг, репутация её супруга-вещь серьёзная.

Остаюсь я-припугнуть не удастся, Иваныч-все вышли из комнаты, мне с Менделеевичем поговорить надо.

Все-вон, он и я.

Он ковыляет до пианино, ноги млявные, отлежал-открывает крышку и достаёт две!! бутылки коньяка!!

Мишка-никому ни слова, понял?

Иваныч, я слово сдержал-но за сроком давности можно архивы и открыть.

Мораль-анекдоты берутся из жизни, влияют на жизнь, иногда помогают поставить диагноз.

Всем живущим героям этой истории-здоровья и долгих лет.

Молодым врачам-успехов и удачи!

Угораю с соседей. Маленький райцентр на севере Беларуси. Уютная лавочка под вишнями. Летний вечерок. Тема сплетен на сегодня – соседка запретила своей пятилетней дочурке общаться с детьми "простых смертных", мол, они теперь дружат только с теми "кто из райисполкома".

Странный понт для семейки маникюрши и сторожа. Вот и судачат соседушки, посмеиваются. Одни рассуждают, а насколько интересно дружить райисполкомовским барышням с недалекой деревенской маникюршей.

Кто-то припомнил, что со времен заселения переулка тут рядом жили и хорошо общались и "простые смертные", и люди "при должностях", и что никогда профессии родителей не отражались на детях.

Кто-то вступился за соседа, что сам-то он всегда был нормальным парнем, но привез из деревни заносчивую жену, которой теперь очень хочется казаться городской фифой и выращивать из дочки этакую маленькую мажорку "вишневой столицы".

Но самый интригующий вопрос задала бабулька, которая долго задумчиво жевала кислую вишенку, и, казалось бы, не слышала даже, о чем разговор. Она просто спросила:

— А вот интересно, жена еще с ним спит, или уже только с теми, кто из райсполкома?

Оказался на юбилее малозначащего литератора. Беда всех этих мероприятий - приглашенным неизбежно приходится произносить юбиляру хвалебные речи творческой направленности. Понятно, что говорят все одну и ту же шаблонную лабуду. Но у одних ораторов уже отработаны определенные навыки, и они рапортуют достаточно бодро, с хорошо поставленной интонацией. А вот у других ничего не получается, поскольку они умеют говорить только по существу, а никакого существа в творчестве литератора-юбиляра не наблюдается. Вот таким несчастным оратором оказался мой соосед, пришел его черед говорить речь, а он может выдать только несколько междометий и никак не может завершить свой спич. И вдруг он видит, что у юбиляра расстегнута ширинка, оратор мгновенно преображается и заканчивает на высокой ноте: "Но главная творческая черта юбиляра — он каждый раз раскрывается перед нами по-новому! "

Талант.

Часто хожу через лесной массив, ставший уже частью города. В очередной раз — на опушке. Навстречу идут мужчина с четвероногим спутником. Останавливаюсь проверить, не забыл ли взять кое-что. Сдвигаю наплечную сумку на бедро, открываю, смотрю... И через пару мгновений чувствую тяжесть чуть ниже сумки. Отодвигаю сумарь в сторону — и вижу на бедре лапы, добродушную морду и полные предвкушения влажные карие глаза на ней: "Ну, что там у тебя? Доставай же скорей! "

Говорю извиняющимся тоном: "Прости, ничего съестного нет". Не верит, ждёт, несмотря на призывы хозяина отстать от человека. Подношу открытую сумку поближе к нетерпеливо подрагивающему носу: "Чуешь отсутствие? "

Взгляд, полный разочарования, был настолько выразителен, что до сих пор стыдно за обманутые надежды.

В кино, да у хорошего режиссёра, с такой эмоциональной мощью, сей собакен стал бы звездой, а так вынужден прозябать на роли вымогателя вкусняшек у населения. Эх, судьба.

Про хулиганов и калькулятор

На Тёплом Стане у меня знакомая живёт, дама преклонных лет. Когда-то давно, когда она была совсем даже не преклонных, а юных лет, они получили тут квартиру в новостройке. Райончик был тот ещё, Тропарёво, прямушка от метро шла парком, через овраг. Криминальных сводок тогда не было, но их вполне себе заменяли слухи