никакого нет. Сидел час, может дольше и понял что околел, рук не чувству, и вижу, как по станции идет темный силуэт в капюшоне, думал все, крыша поехала, или это смерть за мной. Но это оказалась милая девушка, которая тоже опоздала на электричку, я смотрел на нее и понимал, что ей ужасно холодно. Она была в тонкой, осенней куртке, в каких-то обтягивающих джинсах, без шапки и на каблуках. Я не мог на нее смотреть, поэтому я снял свою куртку, надел на нее, так же шапку и перчатки, на все ее отговорки, молча застегнул молнию на куртке и обнял ее. Она долго еще ругалась, что я замерзну, а потом тихо прошептала "спасибо". Мы стояли где-то час еще, пока мимо станции не проехала машина и к нам не выбежал какой-то парень. Оказалось, это был ее лучший друг, который ждал ее с электрички, но в электричке ее не было, и он поехал за ней. Девушка села с ним в машину а я проводил ее взглядом. Казалось, на этом история должна закончиться, но она вышла из машины и не слушая мои слова по поводу того, что я доеду как-нибудь, посадила меня в машину и мы вчетвером, в машине была жена ее друга, поехали в город. За время поездки я узнал, что девушку завез туда ее парень, но она сбежала от него. На рассвете мы сидели в машине, на берегу лабежского озера и смотрели, как первые лучи солнца озаряют снежную гладь озера. С той девушкой я провстречался два года, но остались друзьями, она до сих пор моя Снежная Королева, а я ее Снеговик.

включая командиров были выданы таблетки ЛСД вместе со стаканом воды. Первые признаки влияния нарковещества проявились через 25 минут. Большинсво солдат начали приходить в расслабленное состояние и глупо хихикать.

После 35 минут один из радистов понял, что он забыл как пользоватся рацией и обнаружилось, что хихиканье снижает точность стрельбы из ракетомета.

Еще через 10 минут после этого атакующее подразделение заблудилось в небольшом лесном массиве, совсем забыв что по плану они должны были пытаться отбить этот массив от засевших в нем противников. Противника в лесу однако не оказалось так как они его еше не нашли. Однако, несмотря на симптомы, солдаты все еще старались предпринимать организованные действия.

Долго по карте и компасу искали штаб, который был в прямой видимости на старом знакомом полигоне в открытом поле.

Через 50 минут радиообщение оказалось практически невозможным.

Через час 10 минут командиру пришлось признаться, что он полностью потерял контроль над своим подразделением и полевые учения были приостановлены, после чего ему самому пришлось лезть на дерево, так как за все время никто почему-то не покормил птиц.

без дураков, произведение Николая Олейникова "Таракан".

Мне сложно сказать, что им руководило. Сам дедушка никогда садик не посещал, так что мстить ему было не за что. Воспитательницы мои были чудесные добрые женщины. Не знаю. Возможно, он хотел внести ноту высокой трагедии в обыденное мельтешение белочек и скворцов.

Так что погожим осенним утром я вышла на середину зала, одернула платье, расшитое листьями из бархатной бумаги, обвела взглядом зрителей и проникновенно начала:

– Таракан сидит в стакане,

Ножку рыжую сосёт.

Он попался. Он в капкане.

И теперь он казни ждёт.

В "Театре" Моэма первые уроки актерского мастерства Джулии давала тётушка. У меня вместо тётушки был дед. Мы отработали всё: паузы, жесты, правильное дыхание.

– Таракан к стеклу прижался

И глядит, едва дыша.

Он бы смерти не боялся,

Если б знал, что есть душа.

Постепенно голос мой окреп и набрал силу. Я приближалась к самому грозному моменту:

– Он печальными глазами

На диван бросает взгляд,

Где с ножами, топорами

Вивисекторы сидят.

Дед меня не видел, но он мог бы мной гордиться. Я декламировала с глубоким чувством. И то, что на "вивисекторах" лица воспитательниц и мам начали меняться, объяснила для себя воздействием поэзии и своего таланта.

– Вот палач к нему подходит, – пылко воскликнула я. – И ощупав ему грудь, он под рёбрами находит то, что следует проткнуть!

Героя безжалостно убивают. Сто четыре инструмента рвут на части пациента! (тут голос у меня дрогнул). От увечий и от ран помирает таракан.

В этом месте накал драматизма достиг пика. Когда позже я читала в школе Лермонтова "На смерть поэта", оказалось, что весь полагающийся спектр эмоций, от гнева до горя, был мною пережит еще в пять лет.

– Всё в прошедшем, – обречённо вздохнула я, – боль, невзгоды. Нету больше ничего. И подпочвенные воды вытекают из него.

Тут я сделала долгую паузу. Лица взрослых озарились надеждой: видимо, они решили, что я закончила. Ха! А трагедия осиротевшего ребёнка?

–Там, в щели большого шкапа,

Всеми кинутый, один,

Сын лепечет: "Папа, папа! "

Бедный сын!

Выкрикнуть последние слова. Посмотреть вверх. Помолчать, переводя дыхание.

Зал потрясённо молчал вместе со мной.

Но и это был ещё не конец.

– И стоит над ним лохматый вивисектор удалой, – с мрачной ненавистью сказала я. – Безобразный, волосатый, со щипцами и пилой.

Кто-то из слабых духом детей зарыдал.

– Ты, подлец, носящий брюки! – выкрикнула я в лицо чьему-то папе. – Знай, что мертвый таракан – это мученик науки! А не просто таракан.

Папа издал странный горловой звук, который мне не удалось истолковать. Но это было и несущественно. Бурными волнами поэзии меня несло к финалу.

– Сторож грубою рукою

Из окна его швырнёт.

И во двор вниз головою

Наш голубчик упадёт.

Пауза. Пауза. Пауза. За окном ещё желтел каштан, бегала по крыше веранды какая-то пичужка, но всё было кончено.

– На затоптанной дорожке, – скорбно сказала я, – возле самого крыльца будет он задравши ножки ждать печального конца.

Бессильно уронить руки. Ссутулиться. Выглядеть человеком, утратившим смысл жизни. И отчетливо, сдерживая рыдания, выговорить последние четыре строки:

– Его косточки сухие

Будет дождик поливать,

Его глазки голубые

Будет курица клевать.

Тишина. Кто-то всхлипнул – возможно, я сама. С моего подола отвалился бархатный лист, упал, кружась, на пол, нарушив шелестом гнетущее безмолвие, и вот тогда, наконец, где-то глубоко в подвале бурно, отчаянно, в полный рост зааплодировали тараканы.

На самом деле, конечно, нет. И тараканов-то у нас не было, и лист с меня не отваливался. Мне очень осторожно похлопали, видимо, опасаясь вызвать вспышку биса, увели плачущих детей, дали воды обмякшей воспитательнице младшей группы и вручили мне какую-то смехотворно детскую книжку вроде рассказов Бианки.

– Почему? – гневно спросила вечером бабушка у деда. Гнев был вызван в том числе тем, что в своем возмущении она оказалась одинока. От моих родителей ждать понимания не приходилось: папа хохотал, а мама сказала, что она ненавидит утренники и я могла бы читать там даже "Майн Кампф", хуже бы не стало. – Почему ты выучил с ребёнком именно это стихотворение?

– Потому что "Жука-антисемита" в одно лицо декламировать неудобно, – с искренним сожалением сказал дедушка